Между строк

      Это я знаю с чужих слов — со слов Дина, который потом, много позже, пересказал мне всё, кривясь и привирая для красоты. Так что за точность не ручаюсь. Но суть была такая.       Зазвонил телефон. Гарт.       Гарт Фицджеральд Четвёртый — нескладный, добрейший охотник, ставший зубным врачом. Его жена-волчица Бесс ждала третьего ребёнка. И у Гарта была беда: оборотней-родственников похищали и заставляли драться в подпольных монстробоях.       По дороге к нему у Сэма с Дином началось странное.       Сначала встала «Импала» — пропала искра, машина просто заглохла посреди трассы, чего за ней отродясь не водилось. Потом Дина скрутила зубная боль: кариес, у Дина, у которого зубы были как у рекламного плаката. Сэма свалила простуда. Оба спотыкались на ровном месте, падали в любой потасовке, мазали в упор из пистолетов. Всё их везение — все случайные спасения в последнюю секунду, все «успел увернуться», «осечка у врага», «пуля прошла в сантиметре» — исчезло разом, будто кто-то выдернул вилку из розетки.       В монстробойцовском клубе их спас Гарт. Убер-оборотня Маула они завалили только потому, что Гарт зашёл сзади. Гарт же потом вылечил Дину зуб — он всё-таки дантист.       А после Кас «починил» братьев — вернул им охотничью удачу, которую, как выяснилось, всё это время хранил у себя. И вот тогда вскрылось то, от чего у Дина, по его словам, «земля поехала».       Все четырнадцать лет, всю их жизнь, это везение им давал Чак.       Не талант. Не выучка. Не то, что они хорошие охотники, — хотя они хорошие. Просто Автор не давал своим любимым героям умереть. Подкручивал кости. Подсовывал осечку врагу. Отводил пулю. Они выживали не вопреки — а потому что он так писал. А теперь он отнял руку. И оказалось, что без божественной подпорки они — двое смертных мужиков с разбитыми костяшками, которые мажут из пистолета и ломают зубы.       — Езжайте на Аляску, — сказал Гарт на прощание. — Городок Канаки. Туда, говорят, охотники ездят менять удачу. Если совсем припрёт.       И, уже провожая их к машине, спросил — серьёзно, по-гартовски, без задней мысли:       — Слушайте, а я теперь кто? Второстепенный персонаж? Или специальный гость?       — Специальный гость, наверное, — сказал Дин.       — О, отлично. — Гарт просиял. — Гость — это хорошо. У главных героев жизнь паршивая.       Он даже не представлял, насколько был прав.       

***

      Бар на Аляске был именно такой, каким бывают места, где время остановилось: холодный свет, зелёное сукно, виски и тишина, в которой слышно, как стукаются шары.       Барменша Эви протирала стаканы и не поднимала глаз. Позже выяснится, что ей нельзя отсюда уйти — она «работает», иначе умрёт. Менеджер по имени Пакс объяснил правила: здесь играют не на деньги. В монету закладывают везение игрока. Выигрываешь — забираешь чужое. Проигрываешь — монета чернеет, и удача утекает из тебя вся, до капли.       Дин сыграл первым. Обыграл какого-то Джоуи Сикса — потрёпанного мужичка, который, кажется, и сам не понимал, во что ввязался. Джоуи вышел за порог, поскользнулся на ровном месте, упал под колёса — и всё. Лишился всего везения разом, и мир тут же это с него взыскал.       Дину от той победы должно было прибавиться удачи. Прибавилось, но не всё. Кто-то снимал сливки сверху.       Сэм пригляделся к монете — и узнал лик. Профиль женщины, колесо.       — Фортуна, — сказал он. — Римская богиня удачи.       Она же — рыжая женщина по имени Мойра, что весь вечер гоняла шары за угловым столом и ни на кого не смотрела. А Пакс, менеджер, оказался её сыном — наполовину человеком.       Дин сделал то, что Дин умеет, когда загнан в угол: схватил мальчишку и приставил нож.       — Эй, мамаша! — крикнул он в зал. — Выходи, поговорим, или я тут устрою тебе вакансию.       Фортуна вышла из тени неспешно, разглядывая ногти. Вечная, скучающая, ей было до зевоты всё равно.       — Хочешь, чтоб я отпустила мальчишку? — сказала она. — Да делай с ним что хочешь. Я могу сделать ещё сыновей.       Пакс дёрнулся. Дин, помолчав, нож опустил — резать ребёнка, которого даже мать не жаль, было ниже его. Он толкнул Пакса в сторону.       Фортуна оглядела их обоих — лениво, оценивающе, как разглядывают товар на прилавке. И, против обыкновения, не выставила за дверь. Её взгляд остановился на Сэме.       — С тобой, — сказала она и кивнула на стол. — Сыграю с тобой. Высокий, серьёзный, весь в себе. Люблю таких разматывать.       Сэм взял кий. И поставил своё условие:       — Хорошо. Но играем на удачу всех в этом баре. Выиграю — все свободны и со своим везением при себе. Включая её. — Он кивнул на Эви за стойкой.       Фортуна повела плечом — мол, идёт.       — Раз уж вы вытащили меня сюда угрозами моему мальчику, — сказала она, натирая кий мелом, — будет невежливо играть молча. Так зачем вам удача, Винчестеры? Бабу увести? Казино обнести? Все приходят за одним и тем же скучным.       — Мы идём убивать Бога, — сказал Дин.       Кий замер на середине движения.       Впервые за весь вечер с её лица сползла скука. Фортуна выпрямилась и посмотрела на них так, будто пересчитывала заново — медленно, с самого начала.       — Бога, — повторила она. — Надо же. Вот это и правда новенькое. — Она хмыкнула, разбила пирамиду одним ударом; шары легли, как ей было угодно, потому что иначе они при ней не ложились. — За две тысячи лет ко мне приходили за всем. Но чтобы на Бога…       Она прицелилась — и вдруг прищурилась, словно что-то всплыло со дна.       — Хотя нет. Один раз было. Заходила тут одна, давно. С пустыми руками. Я заглянула в неё — а там ни удачи, ни невезения, ни единой линии. Будто её и нет за столом. Просила за двоих, которые однажды придут: выслушай, не гони с порога. Для себя — ничего. — Фортуна загнала шар в лузу. — Странная. Я бы и забыла, да вот вспомнила.       Сэм и Дин переглянулись. Ни один не сказал ни слова. Но воздух между ними дрогнул.       — Мне без разницы, как её звали, — сказала Фортуна, выпрямляясь. — Я и помнить не обещала. — Она крутанула монету на ребре. — Но раз уж обещала выслушать — слушаю. Учтите только: выслушать не значит пощадить. За столом я вас всё равно разую.       И разула.       Фортуна прошла по столу, как метроном, и загнала все шары один за другим, не оставив Сэму ни единого удара. Чисто. Безжалостно. Без подыгрывания — теперь они знали, как это выглядит, когда сверху не подкручивают.       — Ты «чтиво для самолёта», Сэм Винчестер, — сказала она, ставя кий. — Предсказуемый. Простенький. Прочитывается за один перелёт и забывается у выхода из аэропорта.       Сэм проиграл. По правилам бара они должны были выйти отсюда пустыми.       Но Фортуна, забрав выигрыш, вдруг сделала то, чего не делала, кажется, никогда.       Боги тоже не любят, когда один из них объявляет себя единственным. Чак, возомнивший себя началом и концом, был оскорблением для всех старых, забытых, задвинутых на чердак истории божеств — и Фортуна была одной из них. Через Эви — которую заодно отпустила на волю — она передала братьям монету. Тяжёлую, исцарапанную веками. Удача героев. Тех, кто шёл на заведомо проигранное и всё равно шёл: Геракла, Жанны д'Арк.       — Это не за то, что вы хорошо играете, — бросила она им вслед. — Играете вы паршиво. Это за то, что вы достаточно безмозглые, чтобы идти на Автора. Мне будет любопытно, чем кончится. — Она отвернулась к своему столу. — А послушать вас, как оказалось, было не зря. Идите. Остальное — сами.       

***

      А в это время в Кушинге, штат Оклахома, шериф по фамилии Эванс докладывал по рации о подозреваемом.       Молодой мужчина. Тихий. Появляется там, где находят тела со вскрытой грудью.       Это был Джек.       Тайно живущий. Тайно охотящийся на ангелов-Григори — и поедающий их сердца. Так велела Билли: чужая благодать «накачивала» его силой, копила её в нём, как заряд, — чтобы однажды он смог стать бомбой против Чака. Мальчик без души методично превращал себя в оружие, потому что ему сказали, что так надо, а отказаться было нечем — душа, которая могла бы возразить, сгорела.       Кас успел перехватить его — вырвал из лап Григори по имени Кабаил. И Джек впервые с того дня, как его тело сожгли в склепе, вернулся домой. К Сэму. К Дину.       Он был всё ещё без души. Он смотрел на них ровными золотыми глазами, в которых не было дна, — и от этого взгляда, рассказывал Дин, по спине шёл холод. Но он узнал бункер. Узнал коридор. Узнал свою комнату.       И, оглядевшись, спросил — ровно, без выражения, как сверяют список:       — А где Мира?       Никто не ответил сразу.       — Спит, — сказал Дин. — Чак её усыпил.       Он сказал это так коротко, что было ясно: за этим «усыпил» стоит то, о чём он говорить не будет. Ни с кем. Тем более с тем, у кого сейчас нет души, чтобы понять.       Джек кивнул, будто отметил пункт. Чувств в его лице не было — но что-то в нём всё равно зацепилось за это имя, как игла за нитку.       — Она была мне важна, — сказал он. Не с теплотой — просто как факт, который помнит. — Я помню, что важна. Не помню, каково это. — Он посмотрел на дверь с буквой «М» и помолчал. — Но мне кажется, я хотел бы, чтобы она проснулась. Даже сейчас. Даже так.       И на это нечего было возразить.       Странно, но именно с него всё снова и сдвинулось. Не с великого плана, не с озарения — с бездушного мальчика, который пришёл домой и спросил, где я. Им стало с чего начать. И они начали — все вместе: Джек, Дин, Сэм и Кас. За меня — и против Бога. Хотя шансов у них было примерно, как у тех монет на сукне: что выпадет — не знала даже богиня удачи.