Между строк

      (снова я)       Они стояли на краю моей поляны — Дин, Сэм, Кастиил, — настоящие, какими я их знала, в куртке, во фланели, в плаще, — и смотрели на меня, и за их спинами клубилась темнота, из которой они вышли, и темнота эта была моя. Я знала, что они там видели по дороге. Я почувствовала, как они прошли через мои обрывки. Мне стало стыдно — глупо, но стыдно, как будто они застали меня без одежды.       Я встала. Отряхнула колени. Рен прижался к моей ноге.       — Вы не должны тут быть, — сказала я. — У вас полно дел снаружи.       — Мы не могли тебя бросить, — сказал Сэм.       — У вас было сто возможностей это сделать. — Вы, вообще-то, должны были меня забыть. Это было бы правильно. Легче для всех.       — Не получится, — сказал Дин. — Мы упёртые.       — Зря вы всё это затеяли, ребята. — Я покачала головой. — Зря.       — Я так не думаю, — сказал Кастиил.       Он шагнул вперёд. Рен зарычал, и я положила руку ему на голову — тихо, тихо.       — Тебя Джек ждёт снаружи, — сказал Кас. — Он вернулся. Он хочет с тобой поговорить.       Что-то у меня внутри качнулось — на имя Джека, — но я удержала.       — У Джека есть вы, — сказала я. — Я ему не нужна. И если вы перестанете напоминать друг другу, что я есть, — он меня забудет тоже. Это лучший вариант, поверьте. Я всё просчитала.       — Ты не всё просчитала, — сказал Дин. Он тоже шагнул вперёд. — Ты просчитала только ту часть, где тебе удобно уйти.       — Мне не удобно, Дин. — Я разозлилась. — Мне не «удобно». Мне просто — хватит. Понимаешь разницу? Я устала. По-настоящему. Не так, как устают после долгого дня. Так, как устают после нескольких жизней. — Я обвела рукой поляну, озеро, гору, дерево. — А тут хорошо. Тихо. Тут у меня собака, и гитара, тут всё есть. Тут я могу делать что хочу. Впервые за всё время я могу просто быть. И вы хотите выдернуть меня отсюда. Обратно. Туда.       — Мы хотим, чтобы ты была с нами, — сказал Сэм.       — А я хочу, чтобы вы были живы и счастливы, — сказала я. — И вы будете. Я видела финал, Сэм. Я знаю, чем кончается. Хорошо кончится. Всё. Будет. Хорошо. — Голос у меня дрогнул, потому что это была правда, и потому что в этой правде меня не было. — А я в этом финале — лишняя строчка. Чак был прав в одном-единственном — в этом. И я с этим смирилась. Так что не тратьте время. Снаружи Чак уничтожает миры. У вас есть дела поважнее.       — Ты не лишняя строчка, — сказал Дин. Он почти кричал. — Ты Мира. Ты была рядом, когда никто не выдерживал. Ты приняла за Бобби пулю. Ты три года держала на мне Печать голыми руками, чтобы я не сошёл с ума и не убил всех вокруг. Ты не дала мне и Сэму разлететься в щепки, когда нас разрывало. Ты — целая глава, чёрт тебя дери. И я не дам её вырвать. И вообще — хватит прохлаждаться. Мы там жопу рвём, мир спасаем, а она разлеглась и отдыхает. Совесть есть?       — Дин. — Мне хотелось плакать, но я и в этом сне разучилась. — Ты сейчас так говоришь. Здесь. В моей голове. Потому что вы пришли за мной, нашли — и вам жалко. Это рефлекс. А завтра вы выйдете отсюда, и у вас будет Чак, и Амара, и Джек без души, и Билли, и Михаил с Люцифером — и я снова стану строчкой. Я знаю, как это работает. Чистилище меня научило. — Я сглотнула. — И это нормально. Я не обижаюсь. Просто отпустите. Это самое доброе, что вы можете сделать.       Я говорила то, что мне сказал Чак. Я слышала его голос под своим. И самое страшное — я ему верила.       Они молчали. Все трое.       И тогда из-за ивы вышел старик.       Я его раньше не видела. И в то же время — видела. Всегда. Где-то на самом дальнем краю всех своих снов, там, где сон переходит в то, из чего он сделан.       Он был высокий. Очень обычный — серое пальто, седые волосы, лицо, которое нельзя запомнить, потому что оно как будто состояло из всех лиц сразу и ни из одного. И вокруг него не было ни света, как вокруг архангела, ни тьмы, как вокруг Смерти. Не было ничего. Просто очень спокойное, очень старое присутствие — старше всего, что я знала.       Рен не зарычал на него. Рен лёг и положил морду на лапы.       Старик посмотрел на Дина, на Сэма, на Кастиила. И щёлкнул пальцами.       Они исчезли — все трое, разом, мягко, как гаснет картинка на выключенном экране. Я не успела ни попрощаться, ни остановить. Я осталась под ивой. Со стариком. И с собакой.       — Спасибо, конечно, что спровадил их, — сказала я. — Но кто ты?       Старик помолчал. Сел на траву — неловко, по-стариковски, хотя я знала, что он не старик, что «старик» — это просто форма, которую он выбрал, чтобы я не испугалась.       — Сложно будет объяснить, — сказал он. Голос у него был тихий и без возраста. — Я сам иногда не знаю, кто я. Мне ведь никто никогда не отвечал на эти вопросы. Некому было. — Он чуть улыбнулся. — Можешь сама дать мне имя. Если захочешь. У меня его никогда не было.       И тут я начала догадываться.       — Я так понимаю, — сказала я медленно, садясь напротив, — ты тот, кто, можно сказать, создал меня. И похожих на меня. Тех, кого нет в Книге Смерти. — Я смотрела на него во все глаза. — Ты тот, кто старше Смерти. Он, кстати, был бы рад с тобой познакомиться. Он бы очень удивился.       — Да, — сказал старик. — Это я отправил тебя сюда. Из той, настоящей реальности, где не бывает ангелов, где люди умирают в больницах по-настоящему, держа кого-то за руку. Где этот мир был историей на маленьком экране. — Он смотрел на озеро. — Я подобрал твою душу, когда она прожила свою жизнь и устала. И отпустил её сюда. И сказал: «прости».       — Прости — за что? — спросила я.       — За то, что не дал инструкций. — Он повернулся ко мне. — Ты ведь всю жизнь думала, что у тебя есть миссия. Что тебя послали с целью. И ты тащила эту воображаемую цель и ломалась каждый раз, когда не могла её выполнить. А я не давал тебе никакой цели. Я не мог. — Он помолчал. — У меня почти ничего не осталось. Я отдал почти всё, когда создавал Чака и остальных. И когда я увидел двух братьев в чёрной машине и увидел всё, что Чак с ними сделает, — я смог только одно. Подобрать одну душу. И опустить её рядом с ними. Без плана. Без обещаний. Просто рядом.       — Зачем? — сказала я. — Если без плана — зачем?       — Потому что ты их любила, — сказал он просто. — Ещё там, в реальности. Любила — настоящей любовью, хоть и не знала их живыми. И я подумал: если в этой истории, которую мой сын превратил в машину для страданий, должно быть хоть что-то не его — пусть это будет тот, кто их любит. Не по сценарию. Просто так. — Он смотрел на меня. — Ты не была частью истории Чака. Ты была моей. Единственной строчкой, которую написал не он.       Я молчала. В горле стояло что-то горячее.       — Я не справилась, — сказала я наконец. — Я никого не спасла. Бобби. Чарли. Кевин. Мэри. Все умерли. Я только смотрела. По мне, это больше похоже на опечатку.       — Ты была не опечаткой, — сказал старик. — Ты была — единственным, что Чак не контролировал. Подумай. Он держал в руках каждую нить этого мира. Каждую судьбу. Каждое везение Винчестеров. Всё было его. Кроме тебя. — Он наклонился ко мне. — Ты думаешь, что ничего не изменила. А я тебе скажу, что ты изменила единственное, что вообще можно изменить в мире, написанном Богом. Ты изменила то, что внутри людей. Дину было проще нести Печать — он страдал не так, как было предначертано. Сэм не сломался под испытаниями, потому что десять лет у него за спиной стояла ты. Кас не дотащил до конца дней вину за то, что его руками под Наоми едва не убили друга, — ты сняла этот груз раньше, чем он успел врасти. Чак вернул бы это в нужное русло, да. Но русло стало другим. Чуть добрее. И этого «чуть» хватило, чтобы они трое пришли сюда за тобой.       — Это всё мелочи, — сказала я.       — Финалы делаются из мелочей, — сказал старик. — Большое русло прокладывает Чак. А вот будет ли на дне этого русла камень, о который кто-то споткнётся в нужный момент, — это уже ты.       Я долго молчала. А потом сказала то, чего не говорила вслух никому. Этому человеку, который видел меня всю, прятать было нечего.       — Они ведь не знают, кем я была. Там, до всего. — Я смотрела в траву. — Кем они для меня были. И если узнают… Дин вон кричит мне «семья». А узнал бы — не кричал бы. Никто бы. Поэтому, может, и правда лучше так. Пока не узнали. — Я сглотнула. — Забыть лишнюю — это одно. А однажды понять, кем она была, когда вы для неё ещё были… не настоящими, — это другое.       Тишь долго смотрел на меня.       — Я знаю, кем ты была, — сказал он наконец. — И знаешь, что я видел, прежде чем подобрать тебя? Не зрительницу с пультом. Я видел человека, который плакал над двумя чужими, выдуманными парнями так, будто они родные. Без причины. Тебе за это не платили, тебе это ничего не давало. Ты любила их — бесплатно, ни за что, людей, которых для тебя даже не существовало. — Он чуть наклонил голову. — Дитя, это не стыд. Это и есть та самая твоя строчка.       — Но это было — как любят кино, — сказала я.       — Было. Там. — Он кивнул. — А потом ты поймала пулю за старика, которого знала пару месяцев. Держала вот это, — он коснулся предплечья, там, где у Дина была Печать, — голыми руками, чтобы он не сорвался. Не дала двум упрямцам разбежаться, когда им было проще разбежаться. Сидела рядом с рыжей девочкой, которую не сумела спасти, — и не ушла, осталась до конца. Не побоялась мальчишку, которого боялись все остальные, — потому что любила его, как любят своего. И кидалась, мешала, влезала — в каждую щель, раз за разом, даже когда заранее знала, что не успеешь. — Он помолчал. — Как по-твоему, на каком году всё это перестало быть «как кино»? Ты сама не заметила, где кончился экран и начались живые. А они тем более не заметят. Им и прощать-то нечего.       Я молчала. В горле снова встало горячее.       — Тут хорошо, — сказала я тихо. — Тут спокойно. У меня тут собака. Я тут впервые за две жизни — отдыхаю. Зачем мне обратно?       Старик посмотрел на меня долго. И в его лице, которое нельзя запомнить, проступило что-то — не строгость, не уговоры. Что-то, похожее на то, как смотрит отец, который очень любит и совсем-совсем не имеет права заставлять.       — Я не буду тебя заставлять, — сказал он. — Я не Чак. Я не дёргаю за нитки. Если ты хочешь остаться — оставайся. Это место настоящее. Я сделал его для тебя — из того немногого, что у меня есть. Тут ты можешь жить вечно, под этой ивой, с этой собакой, с этой гитарой. И это будет честный покой. Ты его заслужила.       Я смотрела на озеро. На серебро на середине. На синие горы.       — Но, — сказал старик.       — Но, — повторила я.       — Покой — это конец истории, — сказал он. — А ты ещё не дочитала. — Он чуть улыбнулся. — Ты ведь знаешь финал. Хеппи-энд. Но ты знаешь его как зритель. Как та женщина, что когда-то переживала за них на диване. — Он наклонил голову. — А что, если в этой версии — в той, где есть ты, единственная строчка не от Чака, — финал может быть чуть-чуть другим? Чуть-чуть добрее? Не таким, каким ты его помнишь. А таким, в котором есть и ты тоже?       Я молчала.       — Ты всё время боялась, что в их хорошем финале тебя не будет, — сказал старик. — Что ты лишняя. Что они забудут. — Он показал в озеро, и я вдруг увидела — там, как сквозь воду, проступало другое: моя комната в бункере, и я на кровати, и трое лежат вокруг на полу, только что проснувшись, растерянные, и Дин уже садится и тянется к моей руке, и на столе в библиотеке — фотографии, и записка, и в телефоне моё прощальное видео, которое он смотрел в машине, и поставил мой снимок на панель, чтобы не забыть. — Они тебя не забыли. Дин не дал им. Он бился головой о стену, как обещал. Он переворачивал камни. Он искал тебя — даже когда ты сама не хотела, чтобы тебя нашли. — Старик посмотрел на меня. — Вот тебе и ответ на твой вопрос «нужна ли я им». Никто не бьётся головой о стену ради того, кто лишний.       И тогда — впервые за очень долгое время, впервые в этом сне, где не было ни боли, ни страха, — у меня защипало в глазах. По-настоящему. Влага вернулась.       — А собака? — спросила я глупо. Потому что больше ничего спросить не смогла.       Старик посмотрел на Рена. Протянул руку, почесал его за ухом. Рен заурчал, не просыпаясь.       — Собаки — самое простое из всего, что существует, — сказал он. — Захочешь однажды собаку там, снаружи, — будет собака. Обещаю. А обещаю я редко.       Я засмеялась — мокро, сквозь то, что наконец прорвалось.       — Ты так и не сказал, как тебя зовут, — сказала я. — Чтобы я знала, кого винить.       — Я же сказал — придумай сама. Это будет первое имя, которое мне кто-то дал.       Я подумала. Посмотрела на него — на это лицо из всех лиц, на присутствие старше Смерти, на этого отца, у которого ничего, кроме права наблюдать, и который из этого «ничего» подобрал мою усталую душу и опустил рядом с теми, кого я любила.       — Тишь, — сказала я.       Он удивился.       — Что?       — Тишь. — Я улыбнулась. — Тебя будут звать Тишь. Потому что ты ничего не заставляешь. Ты только сидишь на краю и смотришь, и когда совсем плохо — говоришь «тише» и подбираешь то, что упало. Как тот, кто остаётся, когда все ушли спать.       Старик долго молчал.       А потом — я готова была поклясться — что-то в его лице, которое нельзя запомнить, на секунду стало можно. Стало конкретным. Будто имя, которое я ему дала, на миг собрало его в одно лицо.       — Хорошо, — сказал он. — Тишь.       Он встал. Протянул мне руку — обычную, человеческую.       — Ну так что? — сказал он. — Дочитаешь? Или закроешь книгу на середине?       Я посмотрела на иву. На озеро. На горы. На Рена, спящего в траве.       — Я вернусь сюда? — спросила я. — Потом? Когда всё закончится?       — Когда всё закончится по-настоящему, — сказал Тишь, — и когда ты сама устанешь по-настоящему, а не так, как сейчас, — да. Ива тебя дождётся. Я об этом позабочусь. — Он чуть сжал мою руку, поторапливая. — Но это будет потом. А сейчас там трое мужчин лежат на полу твоей комнаты и бояться дышать. И мальчик в коридоре, который хочет извиниться. И целая глава, которую написал не Чак.       Я посмотрела на Рена в последний раз.       — Стереги тут всё, — сказала я ему. — Я вернусь. Слышишь? Обещаю. А я, в отличие от некоторых, обещания держу.       Рен приоткрыл один глаз. Гавкнул — коротко, согласно. И снова уснул.       И поляна начала светлеть — не гаснуть, а именно светлеть, наливаться, как наливается утро, — и ива, и озеро, и горы поплыли вверх и в стороны, мягко, без боли, и в этом свете я услышала далеко-далеко, как сквозь воду, голос. Хриплый. Знакомый. Тот самый, что однажды нашёл меня в поле и не задал ни одного неправильного вопроса.       — …Мира. Мира, эй. Мирочка. Слышишь?       «Говори потише», — подумала я.       И на этот раз я сказала.       Я открыла глаза.