Между строк

      Квартира была маленькая. Второй этаж над автомастерской, в городке, название которого даже местные произносили без удовольствия. Кровать, стол, два стула — один лишний, я сама не знаю, зачем взяла два. В углу гитара. У двери дремал щенок — рыжий, лопоухий, подобранный месяц назад у заправки, потому что я наконец-то могла позволить себе хотеть что-то простое. Имя я ему уже придумала, но пока не произносила вслух. Боялась. На подоконнике остывал чай, заваренный час назад и забытый: забывать про еду и питьё — единственное, что я умею стабильно в обеих жизнях.       Я ушла сюда после всего. Тихо, не хлопнув дверью. Так решила — что не буду маячить, что они заслужили свой финал без меня, болтающейся в кадре. Джек стал тем, кем должен был стать. Сэм собирался жить по-настоящему. Кас был. Дин был жив — не на той арматуре в том амбаре, а живой, дышащий, и это было единственное, что я по-настоящему изменила за две жизни. Мне этого хватало.       Я думала, на этом и кончится. Я уйду — а они сами решат, чем я для них была. Помнить или нет. Писать или нет.       А полгода спустя телефон дёрнулся.       «Тут был фестиваль пирогов. ты оказалась права, Cэм окунул меня лицом. приезжай — расскажу. Или я приеду. Как скажешь»       Я смотрела на это сообщение дольше, чем стоило. И поняла то, что от себя прятала: я ждала. Не признавалась — но ждала. Косилась на телефон, как подросток.       Я могла написать «не надо, у меня всё хорошо». Благородно, в моём духе — снова решить за него, снова убрать себя из кадра. Но я уже один раз так сделала с Касом: решила за человека, не спросив. До сих пор давлюсь. Хватит.       Я написала одно слово.       «Приезжай»       И пока он ехал — а ехал долго, я успела дважды перемыть единственную чашку и прокрутить все мыслимые исходы встречи, — я решила: в этот раз скажу всё. Начисто. Половину правды они и так знали, к чему-то пришли сами, что-то я скармливала дозированно. Но главного он не знал до сих пор. А это нечестно.       Изменится ли его отношение ко мне — я понятия не имела. У него было полное право злиться. Особенно у него: я наперёд знала, как ему это не понравится. И всё равно я дам ему выбор — разозлиться и забыть меня или всё-таки позволить мне быть рядом.       Это было самое страшное, что случилось со мной за две жизни. Ни апокалипсисы, ни тот затерянный коридор не пугали меня так, как этот неизбежный разговор. Хочу ли я остаться с ними? Конечно. Эгоистично ли это? Естественно. Но я не стану склонять его ни в одну сторону и не буду оправдываться. Скажу, как есть — причину каждого своего решения, свои мысли, правду. Это единственное, что у меня осталось.       А потом по улице — тихой, кривой, в двух штатах от Канзаса — покатилась чёрная «Импала». Её урчание я узнала бы из тысячи моторов мира.       Я вышла на площадку наружной лестницы и села на верхнюю ступеньку — ждать.       «Импала» встала внизу, у закрытых ворот мастерской, за моим Бычком. Дин выбрался — куртка та же, прожжённое пятнышко на левом локте, то самое, от упыря в Айове, никуда не делось, — и, задрав голову, посмотрел на меня, сидящую наверху. И на лице у него было то самое, что я тогда, в бункере, полгода назад, сделала вид, будто не заметила.       Теперь делать вид было труднее.       — А ты неплохо устроилась, — сказал он, оглядывая мастерскую, лестницу, тачку под окном. — Своя крыша. Мирная жизнь. Прям человек.       — Стараюсь. — Голос вышел почти ровный. Почти. Волосы у меня теперь были каштановые, все до одного, и я всё ещё ловила себя на том, что тянусь поправить прядь, которой больше нет. Я была живая. Тяжёлая, пришитая к миру нитками, которые однажды истлеют, как у всех. — Поднимайся. Кофе будешь? У меня даже не растворимый.       — Издеваешься. — Он поднялся по железным ступенькам через две — Конечно буду.       И вот тут надо было встать, пойти на кухню, налить кофе, спросить про пирог, посмеяться, и пусть бы этот тихий тёплый вечер катился себе дальше.       Я не встала.       Потому что не могла. Не так. Не на этом.       — Дин. Сядь на минуту. — Я подвинулась на ступеньке. — Прежде чем… прежде чем всё вот это. Кофе, пирог, что бы это ни было. Ты должен кое-что про меня узнать. Последнее. То, что я прятала от тебя с самого первого дня.       Он не сел сразу. Постоял, глядя на меня сверху. Потом опустился рядом — близко, плечо к плечу, ступенька была узкая.       — Звучит как начало плохого разговора, — сказал он.       — Возможно. — Я смотрела прямо перед собой, на улицу, потому что в лицо ему смотреть не могла. — Поэтому давай так. Я расскажу всё. До дна. А когда закончу — у тебя будет выбор. Настоящий. Не торопись с ним, ладно? Дослушай.       — Какой ещё выбор.       — Я теперь не исчезаю сама. Раньше — да: стоило вам перестать напоминать друг другу обо мне, и я тускнела, и в какой-то момент меня просто не было в вашей голове. Это всё решало за вас. Удобно. — Я сглотнула. — А теперь я вписана и не растаю. Значит, если после моего рассказа ты решишь, что не хочешь меня видеть, — тебе придётся сделать это самому. На трезвую голову. Удалить мой номер, сесть в машину и уехать. И я не побегу следом. Не обижусь. Я считаю, что у тебя на это есть полное право.       Дин очень медленно выдохнул через нос.       — Я полгода телефон мусолил, чтоб тебе написать, — сказал он. — Приехал через два штата. А ты мне с порога — про «удалить номер».       — Я знаю. — Голос дрогнул. — Поэтому и говорю это сейчас, а не после кофе. Чтобы потом не вышло, что я тебя… заманила. На неполной правде. Дай мне договорить, Дин. А потом решай. Хорошо?       Он смотрел на меня ещё секунду. Потом откинулся спиной на перила, вытянул ноги через ступеньки и сложил руки на груди — устроился, как человек, который никуда не торопится.       — Валяй, — сказал он. — Я тут не на минутку.       И я рассказала.       — В той жизни, первой, — начала я, — где люди умирают в больницах по-настоящему… там не было ни демонов, ни ангелов, ни Чака. Там вы были историей. Сериалом. На маленьком экране. Я его смотрела.       Я ждала, что его перекосит сразу. Не перекосило. Он просто смотрел в темнеющее небо.       — Я смотрела вас, — повторила я, потому что один раз сказать это было мало, надо было добить. — Сэма. Тебя. Каса. Я знала ваши имена раньше, чем вы родились в моей голове. Я знала, как ты продал душу за Сэма. Как тебя терзали в аду. Как ты вышел оттуда не таким, каким вошёл. Я знала про Лизу и Бена. Про Знак ещё до Знака. — Я заставила себя не отводить глаз. — Я ревела над вами или вместе с вами как школьница. Я сидела на диване с чаем и ревела. А потом я залезала в интернет и обсуждала это с чужими людьми. Писала длинные умные посты про, — я скривилась, — «Дина-Винчестера-и-его-комплекс-вины». Разбирала тебя по косточкам, как персонажа. Со стороны. Из безопасного кресла.       Вот тут он шевельнулся. Бровь дёрнулась — точь-в-точь как у Каса, когда тот проигрывает в «четыре в ряд».       — Комплекс вины, — повторил он ровно.       — Дин…       — Нет, я просто… — Он коротко, невесело усмехнулся в небо. — Знаешь, кто ещё говорил про мой комплекс вины? Сэм. Кас. И один мозгоправ, к которому Сэм меня однажды силком затащил, я там просидел ровно сорок минут. — Он повернул голову ко мне. — Так что не ты первая. Ты хотя бы за меня болела. Те трое просто ставили диагноз.       Я не засмеялась. Не смогла.       — Это и есть то, чего мне больше всего стыдно, — сказала я тихо. — Не того, что я из другого мира. Это вы знаете, с этим вы смирились. А того, что я была зрительницей. Что ваша боль была для меня… развлечением. Сюжетом на вечер. Я понятия не имела, что это всё взаправду. Что где-то есть настоящий Дин, которому настоящий крюк рвал настоящее плечо, пока я хрустела чипсами и ждала следующую серию. — Я сглотнула. — Если бы я знала, я бы… я не знаю, что бы я сделала. Но не так. Точно не так.       — И ещё, — сказала я, потому что, если бы я остановилась, я бы уже не начала. — Вы там были. В моём мире. Ты и Сэм.       Дин нахмурился.       — В смысле.       — Бальтазар. Он зашвырнул вас туда — в реальность, где вы актёры. Где ты — какой-то парень по имени Дженсен, у которого три бывших жены и пруд с золотыми рыбками, а Сэм — Джаред, а Кас — Миша, и сериал про вас снимает мужик, которого я даже по имени не назову, чтоб ты опять не начал. Помнишь?       Его лицо сделало именно то, чего я боялась с самого начала. Передёрнулось — коротко, всем нутром, как будто он откусил что-то тухлое.       — Помню, — сказал он мрачно. — Самое поганое место, где я бывал.       — Так вот, — сказала я. — Я не знаю, как это всё связано. Тот мир, куда вас загнал Бальтазар, — он ведь почти как мой. Где вы — выдумка, история, кино. И я не понимаю, откуда Бальтазар вообще про такое место знал. Никто не знал. Чак — и тот, по-моему, не знал, иначе он бы такого не допустил, это же дырка в его собственном заборе. — Я обхватила колени. — У меня есть только догадки, и все они мне не нравятся. Может, это Тишь приоткрыл дверь — не нарочно для Бальтазара, а просто она у него всегда чуть приоткрыта, потому что он сидит на самом краю всего. А Бальтазар случайно нащупал. Может, Бальтазар знал куда больше, чем ему полагалось, — он вообще был скользкий тип. А может… — я запнулась, — может, когда вы вдруг очутились там, где вас быть не должно, Тишь вас заметил. По-настоящему. И ему очень не понравилось то, что его сын с вами вытворяет. И он начал… смотреть внимательнее. И через какое-то время подобрал меня.       Я подняла на него глаза.       — Я не знаю, Дин. Честно. И, если честно до конца, я не хочу об этом думать. Потому что, когда я начинаю тянуть за эту нитку, у меня внутри всё едет, и я перестаю понимать, где причина, а где следствие, и не я ли сама — следствие вашей дурацкой командировки в мир с золотыми рыбками. Есть вещи, которые лучше оставить лежать как лежат.       — Окей, — сказал Дин. Без нажима. — Тогда оставим.       — Когда я тут появилась, — продолжила я, — мне не дали инструкций. Ни записки, ни голоса с неба, ни «иди и спаси мир». Ничего. И я не виню за это ни Тишь, ни Чака, никого. Я долго винила — себя, бога, кого попало. А потом поняла: не было никакой миссии. Я её сама себе придумала, потому что без миссии было совсем невыносимо.       Я смотрела, как над крышами через дорогу зажигается первая звезда.       — Я ведь почти всё забыла, когда родилась заново. Осталось — сны. Сначала про прошлое: семья, школа, колледж, больница. Потом про вас. И они были такие… настоящие, с монтажом, с диалогами наизусть, что я решила — у меня едет крыша. Так спокойнее, понимаешь? Сумасшествие — это хотя бы диагноз. А вот «я вижу реальный другой мир» — это уже не лечится. Так что я делала себе скидку. «Это не по- настоящему. Просто мозг чудит». — Я невесело усмехнулась. — А потом была Лилит. Она при мне сказала: «Сэм», вот так, буднично, как про знакомого. И всё. Скидку пришлось отменить.       — Подвал, — повторил Дин. Я видела, как у него заходили желваки. Они видели мой подвал. Все трое — там, у меня в голове, по дороге к иве. Я знала, что видели.       — Я до этого дошла, — сказала я аккуратно, — через кровь, боль и слёзы. Звучит как из дешёвого романа, знаю. Но другого пути мне как-то не подвезли. — Я махнула рукой, обрубая тему, пока он не успел сделать то лицо. — Не суть. Суть в том, что к двадцати пяти годам я уже точно знала: сны не врут. Это не сериал. Это вы.       Дин долго молчал. Потом спросил — глухо, о том, что, видно, давно сидело:       — А почему ты не умирала? С тобой в том подвале что только не делали. Я видел. Ты нам так и не объяснила.       — Смерть мне как-то сказал, что меня нет в его книгах. Что мне некуда деться — ни в рай, ни в ад, ни в чистилище, ни в Пустоту. Я ничья, меня никто не звал, вот меня и выбрасывало обратно в тело, по седому волосу за смерть. А теперь Тишь с Джеком меня вписали — дали мне строчку и дату конца. Я смертная, Дин. И рада этому: впервые за две жизни у меня есть место, пусть это всего лишь могила в конце. Но моё.       Он молчал, переваривая. А я перешла к тому, что было дальше       — И вот после Лилит, по идее, я должна была примчаться к вам и всё выложить, — сказала я. — Да? «Привет, я из будущего, вот список, кто умрёт, распишитесь». Я об этом думала. Каждый день думала.       — И?       — И не могла. По куче причин. Во-первых, после подвала за мной охотилась Лилит — я была для неё любопытным экспонатом на потом. Прийти к вам с таким хвостом — всё равно что притащить вам на порог бомбу. Во-вторых, вам было откровенно не до меня — вы там апокалипсис отменяли, мелочь какая. — Я скосила на него глаза. — Потом был Рафаил. Он меня нашёл. Велел вас убить — вас обоих. Я отказалась. Тогда он не стал меня трогать, просто… отложил. Держал как запасной вариант на чёрный день, на случай если я передумаю или пригожусь. Потом — Ева. Она решила, что я идеальный эксперимент. — Я пожала плечами. — Так что к моменту, когда вы сами вытащили меня из её темницы, я была не загадочной вестницей с пророчеством, а перепуганной бабой, за которой стояла очередь желающих меня вскрыть.       — Ты нам этого не говорила, — сказал Дин тихо.       — Я вам половину не говорила, ты заметил это только сейчас? — Я улыбнулась, чтобы не заплакать. — Но дело не только в опасности. Я осталась, потому что захотела. Это был чистый эгоизм. Я могла уйти после Евы — жить дальше, тихо, незаметно, своей длинной бессмысленной жизнью. А я осталась. Потому что мне хотелось быть рядом с теми, кого я когда-то любила с дивана. И потому что я надеялась — глупо, по-детски, — что смогу сделать так, чтобы вам было полегче. Что у вас будет хоть капля простого человеческого счастья. Я этого хотела для вас с самого начала. Остановить эту вечную гонку по спасению мира хоть на полшага.       — Тогда какого чёрта ты молчала про то, что будет дальше? — Голос у него переменился — стал ровный, низкий, тот опасный ровный, которым он говорил с тварями. Он поднялся со ступеньки. — Ты знала. Каждый раз знала. Бобби. Кевин. Чарли, Мэри. Ты знала, что они умрут, — и сидела с нами за одним столом, и делала Кевину хот-доги, и молчала. — Он навис надо мной. — Ты хоть понимаешь, каково это выяснить, что человек, которому ты верил, всё это время носил в кармане список, кто из нас следующий?       Вот это было больно. Потому что справедливо. Он ведь уже спрашивал меня об этом однажды — там, в бункерном коридоре, прижав к стене, на крике: доверюсь ли я ему хоть раз, скажу ли всё. Тогда я смолчала. Теперь — говорю.       — Понимаю, — сказала я тихо. — Лучше, чем тебе кажется. Я этот список не в кармане носила, Дин. Я в нём жила. — Я не отвела глаз. — И да, я молчала. А теперь сядь и выслушай почему. Я говорю это вслух впервые, и второго раза не будет.       Он не сел. Но и не ушёл — стоял, сжав челюсть, и желваки у него ходили.       — И сразу, чтобы ты не подумал лишнего: я не складывала эту картинку по ходу, по кусочкам. Я знала её всю заранее — с того самого дивана, где смотрела вас сериалом в прошлой жизни. Знала, что у этой истории есть автор. Что автор — он, Чак. Что он бог, держит в руках каждую нить, и любое моё крупное вмешательство просто перепишет набело. Я села с вами за один стол уже с этим в голове. Так что дело не в том, что я чего-то не понимала. Я понимала всё. — Я перевела дух. — Я молчала не потому, что мне было всё равно. Я молчала, потому что боялась обрушить весь карточный домик.       Я повернулась к нему.       — Чак держал в руках каждую судьбу. Он смотрел на вас постоянно — вы были его любимое шоу, его настоящее, единственное настоящее шоу. И если бы я полезла менять что-то крупное — он бы заметил. Сразу. А когда богу не нравится, как идёт его история, он не спорит. Он щёлкает своими дурацкими пальчиками и стирает вселенную. Целиком. Со всеми свитерами, кассирами и людьми, которые в эту секунду кого-то любили. Я знала, на что он способен. — Я сжала кулаки так, что побелели костяшки. — И была ещё причина пострашнее. Вся эта дорога вела к одному. К тому, чтобы появился Джек. Чтобы родился тот, кто однажды заменит Чака и отпустит вас на свободу. Если бы я свернула в начале — убери я Аббадон, чтоб ты не получил Знак; останови я Сэма перед испытаниями, чтоб не явился Гадреэль; не дай тебе снять Метку, чтоб не поднялась Амара; разгони я Хранителей раньше, чем они добрались до Мэри, — кто знает, сошлась бы цепочка вообще? Дотянулась бы она до того вечера, когда родился Джек? Без Амары Чак бы не ослаб. Без Хранителей вы с Сэмом не прошли бы через то, что вас к финалу подготовило. Каждая ниточка, за которую хотелось дёрнуть, держала следующую. А в конце все они держали одно: мальчика, который однажды заменит Чака и отпустит вас на свободу. Если бы я порвала хоть одну в начале — кто знает, родился бы он. А без Джека вы бы так и остались крысами в его лабиринте. Навсегда.       Дин стоял. И я видела, как из него медленно выходит злость — не потому, что он меня простил, а потому, что он считал. Те же цифры, что считала когда-то я. Дин всегда умел считать, когда дело касалось Сэма, — и сейчас он считал, и приходил к тому же, к чему я приходила сотни бессонных ночей: что любой другой расклад был хуже. Что моё молчание было ценой.       Он опустился обратно на ступеньку. Тяжело, будто разом постарел на пару лет.       — И самое страшное. — Голос у меня сел. — Если бы Чак хоть на секунду заподозрил, что я знаю, как он… закончится. Что есть тот, кто его заменит. Он бы вычистил всё под ноль. И тогда — никакой свободы. Никогда. — Я посмотрела на него. — Так что я несла это одна. Молча. Мне это, кстати, и сходило с рук только потому, что Чаку на меня было плевать. Он меня не видел. Я была единственная во всём мире, кого он не написал. И я страшно боялась привлечь его взгляд.       — Но я пыталась, — сказала я. — В мелочах. Господи, как я пыталась. — Я невесело засмеялась. — Бобби. Я полгода тренировала реакцию, я приняла за него пулю, я думала — вот, я спасла, я молодец, я справилась. А Чак просто… переписал. Прислал Дика Романа лично. Вернул как было. Будто и не было моих полугода.       — Я помню, — сказал Дин очень тихо.       — После Бобби я решила: только аккуратно. Только по чуть-чуть. Тут постоять рядом, там подкинуть мысль, тут шепнуть. — Я загибала пальцы, и в темноте их было плохо видно, и я загибала их всё равно. — Чарли. Кевин. Мэри. Окультум. Ничего. Каждый раз — мимо. Каждый раз русло возвращалось туда, куда его проложил Чак. И единственное, что у меня выходило, — это сидеть рядом. Мирить вас, баранов. Делать Кевину хот-доги. Перевязывать каналы метки, чтоб ты не сошёл с ума. Сглаживать. Мелочи, которые ничего не решали. — Я сглотнула. — И в какой-то момент я перестала понимать, зачем я вообще тут. Зачем меня сюда запихнули, если я такой паршивый солдат. Я не ты, Дин. Я не вывожу. У меня с каждой неудачей всё сильнее опускались руки. Я столько раз была готова уйти. И всё равно оставалась. Эгоизм это был или надежда — я до сих пор не знаю.       — А потом пришёл Чак, — сказал Дин. Он уже понял, к чему я веду.       — А потом пришёл Чак и надавил ровно на это. На «ты лишняя строчка». На «ты опечатка, ты ничего не изменила, тебя забудут, и так будет правильно». — Я кивнула. — И я ему поверила. Вот что самое мерзкое. Я просто… сдала вахту. Сложила с себя весь этот груз, потому что причин его тащить у меня больше не осталось. Предупреждение про арматуру я тебе дала — и всё, на этом мои силы кончились. Я решила: всё равно всё придёт к одному финалу. С хорошим концом. Только без меня.       — А потом меня вытащил Тишь, — сказала я. — Точнее, вы меня вытащили. Влезли ко мне в голову на этой вашей штуке Кетча, прошли через весь мой музей ужасов — да, я знаю, что вы видели, не делай вид, что нет, — и нашли меня. А когда я и там упёрлась, появился старик. И сказал мне то, чего я о себе никогда не знала.       Я смотрела в темноту, и пересказывала Дину то, что он не слышал, — потому что Тишь выставил их троих.       — Он сказал, что я — не опечатка. Что я единственное во всём мире, чего Чак не контролировал. Каждое ваше везение он выдавал вам сам. Всё было его. Кроме меня. — Я сглотнула. — Он сказал, что я не изменила большое русло — большое русло прокладывает Чак. Но я изменила единственное, что вообще можно изменить в мире, написанном богом. То, что внутри людей. Что тебе было чуть легче нести Знак. Что Сэм не сломался до конца на испытаниях, потому что за его спиной кто-то стоял. Что вы мирились быстрее, чем должны были. И что это «чуть-чуть» — оно и решило, что в самом конце вы трое полезете в чужую голову меня вытаскивать. — Я невесело улыбнулась. — Финалы, сказал он, делаются из мелочей. Большое русло — это Чак. А вот будет ли на дне камень, о который кто-то споткнётся в нужный момент, — это уже я.       Я помолчала.       — И знаешь, что меня добило? Не его слова. А то, что вы и правда не дали мне исчезнуть. Я потом нашла записку. И напоминания у тебя в телефоне. Каждую неделю. — Голос у меня всё-таки дрогнул. — Никто не ставит себе напоминания ради лишней строчки. Так что я вернулась.       — А дальше я уже почти ничего не меняла, — сказала я. — Честно. Просто была рядом, как и обещала. И всё шло как должно идти. — Я закрыла глаза. — А потом случился Кас.       — Мира…       — Я не смогла, Дин. Я знала, чем кончается его сделка с Пустотой. Знала каждое слово того разговора у двери. И знала, что должна отойти в сторону и не мешать, потому что так — правильно, так по сценарию. — Я открыла глаза. — Я не смогла. Я не жалею, что вытащила Каса. Не жалею ни секунды, и не проси. Но я лишила его выбора. Он решил уйти — за тебя, по своей воле, — а я взяла и переписала это за него. Не спросив. — Я скривилась. — И знаешь, на кого я в тот момент была похожа? На Чака. Который дёргает за нитки и решает за людей, как им будет лучше. Мне до сих пор от этого противно. Спасти можно по-разному. Я спасла его так, как спасал бы он.       Дин молчал.       — И на радостях я расслабилась, — сказала я тихо. — Забыла главное правило: Чак ещё тут. Он всё ещё смотрит. Я выдохнула на секунду раньше, чем следовало. И случилось то, что случилось в Акроне, в Огайо. — Я провела ладонью по лицу. — Дальше ты знаешь. Всё кончилось. Хорошо кончилось — Чак повержен, Джек стал тем самым добрым богом, который не лезет в людей, ты не насадился на арматуру в том амбаре, потому что я тебя предупредила, и вообще все живы, и это, чёрт возьми, чудо. Моя работа была сделана. Можно было уходить.       — А я попросил тебя остаться, — сказал Дин.       — А ты попросил меня остаться. — Я кивнула. — И я осталась. А потом всё-таки ушла — пожить наконец свою жизнь, и это была правда, не отговорка. Но было и второе дно. Я ушла ещё и потому, что так удобнее прятаться вот от этого разговора. От последней правды. Тянуть. — Я смотрела на него в упор. — И каждый раз, как у стеллажа, я давала тебе выбор и отходила в сторону. Тогда — зажала уши и не стала слушать вас с Касом, потому что не имела права решать за тебя. Потом — арматура: предупредила и отпустила, живи как знаешь. Вот и сейчас то же самое. Даю тебе выбрать. Только теперь — про меня.       Я достала из кармана телефон. Положила его на холодную железную ступеньку между нами, экраном вверх. На экране был открыт мой контакт. «Мира». Дурацкий смайлик-салют, который я когда-то сама себе туда влепила.       — Так что слушай вторую часть, — сказала я. — Я тебе тогда сказала, что ухожу пожить для себя. Правда. А вот чего я не сказала: я и потом полгода тянула, не звала. Потому что я знаю тебя. Я видела, как тебя выворачивало в мире с золотыми рыбками. Я видела, как ты держал в руках книжку про собственную жизнь и не знал, куда деться от того, что её читают чужие люди. Я знаю, как ты ненавидел тот мюзикл школьниц, пока не выдохнул. Ты терпеть не можешь, когда твою жизнь превращают в чужую историю. А я — я и есть та, кто превратил. Я смотрела вас как историю. И теперь ты знаешь.       Я отодвинула телефон чуть ближе к нему.       — Так что вот мой подарок. Если тебе от этого мерзко — а я пойму, если мерзко, — удали контакт. Сядь в Импалу. Уезжай. Я вписана, я не растаю, тебе не нужно ничего объяснять Сэму или Касу, просто меня в твоей жизни больше не будет, и это будет твой честный выбор, а не Чаков фокус. Я не побегу следом. Даю слово.       И я замолчала. Наконец-то — до конца.       Дин очень долго смотрел на телефон.       Потом — на меня. У него было то самое лицо, которое я научилась читать за десять лет: когда внутри что-то трещит, а руки и голос держатся отдельно, по привычке, потому что иначе нельзя.       Он взял телефон.       У меня внутри всё оборвалось — резко, по-настоящему, как падает лифт. Я заставила себя не отвести глаз. Это было самое честное, что я могла сделать, — не отвернуться.       Дин повертел телефон в руках. Посмотрел на смайлик-салют. Хмыкнул.       И — положил его обратно на ступеньку. Экраном вниз.       — Нет, — сказал он.       — Дин…       — Заткнись, теперь моя очередь говорить. — Он развернулся ко мне всем корпусом. — Ты тут полчаса заливала, я слушал. Теперь слушай ты.       Я заткнулась.       — Да, ты смотрела нас по телеку. И переживала. И что-то там умное писала в интернете. — Он пожал плечами. — И что? Знаешь, что делают фанаты, Мира? Смотрят. Сидят в своём безопасном кресле, как ты и сказала, и смотрят. Это их потолок. — Он наклонился ближе. — А ты не сидела. Ты влезла. Ты приняла за Бобби пулю в плечо. Ты три года помогала мне с Меткой, пока я был готов разнести весь бункер. Ты держала меня, когда я разваливался, и не сбежала ни разу. Ты дала мне предупреждение, которое не дало мне сдохнуть на той арматуре. — Он ткнул пальцем мне в грудь, несильно. — Фанаты так не делают, дамочка. Это не фанатство. Это семья.       Я открыла рот. Закрыла.       — А насчёт того, что тебе мерзко быть той, кто превратил нас в историю, — продолжил он, уже тише, отводя глаза на тёмную улицу. — Тот фальшивый мир, куда нас зашвырнул Бальтазар. Где я был «Дженсен» с прудом и тремя бывшими. Знаешь, что я там ненавидел больше всего? Не то, что мы выдумка. А то, что там вообще ничего не было настоящего. Все улыбались и врали, и никто никого не любил, и кофе был — и тот декоративный. — Он снова посмотрел на меня. — А ты — ты единственное настоящее, что вообще вышло из всей этой истории про нас. Из всех версий. Понимаешь? Не сценарий. Не пророчество. Не талисман. Просто человек, который припёрся и остался. Я не собираюсь это удалять.       — Ты сейчас так говоришь, потому что тебе жалко, — сказала я, и это прозвучало жалко, и я это услышала.       — Ага, — сказал Дин. — Та же пластинка. — Он усмехнулся криво. — Слушай. Я не идеальный. Я наводил на тебя пистолет и нажал на курок. Я тебя предавал, и не один раз. Я полгода тупил, а потом написал тебе про дурацкий пирог и припёрся через два штата. — Он взял мой телефон, поднял, развернул экраном ко мне. — И дело тут не во мне, Мира. Не я тебя пугаю. Тебя пугает другое — поверить, что на этот раз тебя не бросят. Ты уже один раз себя похоронила, лишь бы не успеть разочароваться. Так вот, я тебе обещаю: разочаровываться не в чем. Мы не уйдём.       И он сделал странную вещь. Открыл контакт. Долго тыкал в экран своим неуклюжим пальцем — я видела, как он что-то печатает.       — Что ты делаешь, — насторожилась я.       — Чиню твой дебильный контакт. — Он развернул экран. Под именем «Мира» теперь стояло: «семья». Салют он, поразмыслив, оставил. — Вот так. Теперь это есть и у тебя. Чтобы, если ты опять надумаешь себя хоронить, ты глянула в телефон и вспомнила.       У меня защипало в глазах. По-настоящему. Влага вернулась — она теперь всегда возвращалась, я была живая, мне больше не надо было её беречь.       — Дин.       — М?       Я хотела сказать что-нибудь. Что угодно. У меня на такие моменты всегда заготовлена шутка — чтобы не разреветься. Сейчас не нашлось ни одной. Я просто смотрела на него — на куртку с прожжённым локтем, на этот дурацкий контакт, на человека, который выслушал всю мою исповедь до дна и не отодвинулся ни на сантиметр.       — Спасибо, — выговорила я наконец. Тихо, без подколки, честно. — Что не ушёл.       — Да куда я денусь. — Он сунул мне телефон в руки, поднялся со ступеньки и протянул мне ладонь — тёплую, шершавую, в старом машинном масле, как у Бобби когда-то. — Вставай. Хватит хоронить себя на этой лестнице. У тебя там, между прочим, кофе стынет. Не растворимый.       Я взяла его руку. Щенок у двери поднял голову, навострил уши.       — А это кто, — сказал Дин.       — Это, — сказала я, и впервые за весь вечер у меня получилось улыбнуться по- настоящему, до самого дна, — это мне кое-кто давным-давно обещал. И, в отличие от своего сына, обещания держит.       — У него есть имя?       Я посмотрела на щенка. На рыжие лопоухие уши. И наконец-то — вслух, не боясь:       — Рен.       Дин не понял отсылки — и не должен был. Он просто хмыкнул, нагнулся, потрепал пса по загривку. Тот растёкся лужицей.       — Дурацкое имя, — сказал Дин. Пёс лизнул ему руку. — Нормальное имя. — Он выпрямился. — У меня, кстати, тоже теперь пёс. Чудо. Так что, если что — можно устроить им свидание.       — Свидание, — повторила я.       — Псам, — быстро уточнил Дин, и кончики ушей у него чуть порозовели, и он зачем-то очень внимательно посмотрел на дверь. — Так. Где там кофе. И ты, между прочим, обещала послушать, как Сэм окунул меня лицом в этот чёртов пирог. Вишнёвый. Ты была права, кстати. Опять.       — Я всегда права, — сказала я. — Это, как выяснилось, у меня врождённое.       — Не зазнавайся, заноза.       Он толкнул дверь и вошёл в мою квартиру — в мою маленькую, ничью больше жизнь, — так, будто всегда сюда входил. Щенок потрусил следом. А я ещё секунду постояла на ступеньке.       Впервые за две жизни я не знала, что будет дальше. Ни завтра, ни через год, ни вообще. Раньше я бы от этой тишины похолодела: пустой сон всегда значил, что я что-то проворонила. А теперь поняла — это не пропажа. Это просто сон. Никаких обрывков, никаких чужих смертей наперёд. Впервые я могла спать как все. Как человек, с которого за это ничего не спросят. Я выпрямилась и пошла варить нам кофе.