Между строк

      Сэм знал раньше всех. Тут не было ничего удивительного — Сэм всегда знал про Дина раньше самого Дина.       Он знал по тому, как Дин теперь, вернувшись с дела или из гаража, первым делом заглядывал — проснулась ли Мира, — а уже потом шёл в душ. По тому, как в магазине брат без разговоров кидал в тележку тот самый непластиковый сыр и нормальные овощи. По тому, как замолкал на полуслове и стоял посреди кухни с тарелкой в руках, не помня, нёс он её мыть или достал из шкафа.       Сэм давал намёки. Аккуратно. По-братски.       — Хорошо, что Мира переехала, — сказал он однажды за завтраком. — Ты заметил, что стал меньше орать?       — Я не ору.       — Орал. Теперь меньше.       Дин промолчал в кофе.       А ещё Сэм видел то, что брат прятал тщательнее всего: неделю назад Дин вернулся откуда-то другим. Тише. И с тех пор у двери с буквой «М» по вечерам свет горел дольше обычного. Сэм не лез. Но и делать вид, что слепой, дальше не мог.       Он нашёл Дина в гараже, под Импалой. Из-под машины торчали ноги в ботинках и слышалось ворчание.       — Дин.       — Занят.       — Ты не занят. Ты прячешься.       — Я под машиной. Это не прятки, это техобслуживание.       Сэм пнул каталку. Дин выехал из-под Импалы — недовольный, в масляном пятне на скуле, — и посмотрел на брата снизу вверх тем самым взглядом, которым раньше встречал любой разговор, начинающийся со слов «нам надо поговорить».       — Чего тебе.       Сэм сел на перевёрнутое ведро. И зашёл сразу с прямой, без намёка:       — Ты её любишь?       Дин не ответил сразу. Вытер тряпкой масло, которого там уже не было, — по привычке, чтоб занять руки. А Сэм приготовился к долгой осаде. Он знал этот танец наизусть: сейчас брат уйдёт в шутку, потом в «да чего ты ко мне привязался», потом замолчит, и придётся, как всегда, выжимать из него правду, как из тюбика, скрученного с конца. Годами выжимать.       — Ну да, — сказал Дин.       Сэм моргнул.       — …Что?       — Что слышал. Да. Люблю. — Дин пожал плечами, будто признался, что доел последний кусок пирога. — Чего ты так смотришь. Сам же спросил.       Сэм смотрел так, потому что готовился к получасовой обороне, а крепость ему сдали на втором слове. За сорок с лишним лет он ни разу не слышал, чтобы брат сказал такое — про кого угодно — вот так, ровно, не отшучиваясь, не пятясь.       — Ты… — Сэм запнулся. — Так просто?       — Не просто, — сказал Дин и отвернулся к ключу. — Я ей уже сказал. На той неделе. Своими словами, криво, но сказал. И знаешь что? После того как один раз выговорил — второй уже так не ломает. Так что да, Сэмми. Люблю. Можешь в рамочку повесить.       И вот тут его всё-таки повело — не на самом слове, а на том, что он впервые произносил его не ей, а вслух, при свидетеле, в дневном свете гаража, где всё настоящее и ничем не прикрыто. Одно дело — сказать ей, в темноте, когда несёт и не до раздумий. Другое — доложить брату, спокойно, как факт. От этого было страшнее. Потому что названное вслух при свидетеле назад уже не заберёшь. И его уже можно потерять.       — Я её один раз уже почти потерял из головы, — сказал он тише, глядя на ключ в руках. — Совсем. Чак почти стёр, а я и не заметил, как стираюсь следом. Так что не говори мне «так просто». Просто я больше не собираюсь делать вид, что её нет, лишь бы не сглазить. Хватит. Насглазился.       Сэм не улыбнулся. Это было важнее улыбки — он понимал, чего брату стоило каждое слово, даже сказанное легко.       — Хорошо, — сказал он. И встал с ведра. И уже от двери, не оборачиваясь, добавил: — Знаешь, ты с ней другой. Лучше. Мягче. Я не помню тебя таким… с тех пор, как мы были детьми и мама ещё была жива. — Помолчал. — Я рад, что она у тебя есть. Правда рад.       И вышел, оставив Дина сидеть на каталке посреди гаража с тряпкой в руках.       Дин посидел так с минуту. Потом тихо, себе под нос, чтобы никто, даже псы, не услышал, сказал:       — Спасибо, Сэмми.       И полез обратно под машину — чинить то, что и так работало.