Между строк

      Это случилось не в первую ночь после переезда. И не во вторую.       Дин ждал. Это было на него не похоже — он по природе ломился напролом, во всё: в драку, в дверь, в беду, — но тут он ждал и сам не до конца понимал почему. Может, потому что слишком долго хотел, и теперь, когда стало можно, сделалось почему-то страшнее, чем когда было нельзя. Может, потому что десять лет держал это под замком, и снять замок одним рывком казалось слишком. Святотатством каким-то.       А может, потому что знал её. Знал, что она и тут начнёт отступать — спешить отдать, делать вид, что ей много не надо, что она потерпит, что главное — чтобы ему было хорошо. И не хотел этого. Не в этом.       Это была обычная ночь. Поздняя. Сэм был у Эйлин, Кас у Джека, псы храпели в коридоре, сваленные в одну рыже-бурую кучу. Мира сидела у себя на кровати, в растянутой футболке, с книжкой, которую не читала, — Дин видел через приоткрытую дверь, что она держит её вверх ногами.       Он постучал по косяку. По букве «М».       — Не спится, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.       — Не спится, — согласилась она.       Он вошёл. Сел на край кровати — её кровати, в её комнате, под кривой полкой. Близко. Она отложила книжку правильной стороной вверх, будто это что-то меняло.       И они сидели так, плечо к плечу, и молчали, и в этом молчании было всё, чего они не говорили десять лет.       Потом Дин повернулся и поцеловал её.       Он сделал это медленно — медленнее, чем когда-либо делал что-либо в жизни. Никакого напролом. Взял её лицо в ладони — большие, в мозолях, в старых шрамах, руки, которые держали оружие, копали могилы, таскали её через кладбища, — и поцеловал так осторожно, будто она могла разбиться. Будто он сам мог.       Мира выдохнула в этот поцелуй — и тут же засуетилась: потянулась снять футболку, быстро, по-деловому, будто спешила отдать, пока он не передумал, не задерживая, не требуя ничего для себя.       Дин перехватил её руки.       — Эй, — сказал он тихо, ей в губы. — Куда.       — Я думала…       — Не думай. — Он отвёл её руки от подола. — Не сегодня. Сегодня думаю я.       Она замерла. Посмотрела на него в полутьме — своим этим взглядом, который видит насквозь, но сейчас в нём не было обычной брони, был только испуг и что-то очень голое.       — Дин, тебе не обязательно со мной…       — Мира. — Он перебил мягко, но это был не вопрос и не просьба. — Я десять лет смотрел, как ты отдаёшь. Всем. Себя по кускам. — Он провёл большим пальцем по её скуле. — Сегодня не отдаёшь. Сегодня берёшь. Просто лежи и бери. В кои-то веки.       У неё задрожали губы — как тогда, в подвале Евы, когда никто ещё не знал её имени.       — Я не умею, — призналась она шёпотом. — Брать. Не умею.       — Научишься. — Он почти улыбнулся. — Ты ж меня научила говорить «прости». Теперь моя очередь. Будем квиты.       И он стал учить.       Снял с неё футболку сам — медленно, через голову, не давая помогать, и когда её руки рефлекторно дёрнулись прикрыться, перехватил их за запястья и развёл в стороны. Не грубо. Просто так, чтобы она не пряталась.       — Не закрывайся, — сказал он тихо. — Дай посмотреть. Я много лет видел тебя в куртке и в крови. Дай хоть раз — так.       Мира лежала и не закрывалась — это стоило ей больше, чем прыжок в Пустоту, и Дин это понимал, поэтому смотрел не жадно, а бережно, и от этого взгляда у неё горело лицо.       Он целовал её — не только в губы. Спустился по шее, нашёл то место под ухом, от которого она вздрогнула всем телом, и задержался там, пока она не выгнулась. Потом ниже — ключица, грудь. Накрыл её грудь ладонью, большой, в мозолях, провёл большим пальцем, и Мира коротко, удивлённо выдохнула. Он повторил — медленнее, нарочно, следя за её лицом, — а когда обвёл сосок губами, она не сдержалась и тихо застонала.       И вот тут что-то в Дине сорвалось с предохранителя.       Он замер на секунду — а потом этот её стон будто прошёл сквозь него, и вся его выдержанная бережность пошла трещиной. Дыхание сбилось. Он прижался к ней крепче, глуше, сделал это снова — губами, языком, — уже не так осторожно, а чтобы услышать ещё раз, добиться ещё, и когда она застонала громче, глухо выругался ей в кожу, как человек, у которого кончается терпение.       — Ещё раз так сделаешь, — пробормотал он, — и я забуду, что обещал быть медленным.       — Может, не надо медленным, — выдохнула она.       — Надо. — Он поднял голову, и глаза у него были тёмные, шальные. — В первый раз — надо. Потом будет всякое. Сейчас — медленно. Лежи.       И продолжил вниз. Целовал каждый шрам, а их у неё было много — на боку, где когда-то прошёл нож, на груди от пули, которую он сам же в неё всадил и за которую не простил себя до сих пор. На этом, последнем, задержался дольше всего — прижался губами, и Мира почувствовала, как он на секунду перестал дышать.       — Дин, это не…       — Тихо. — Глухо, ей в кожу. — Дай мне. Это мне надо, не тебе.       И она поняла: ему правда надо. Что это для него не про неё даже, а про то, чтобы заклеить то, что он носил годами. И впервые в жизни позволила себя любить так, будто заслуживала, — не отрабатывая, не торопясь отдать сдачу.       Он стянул с неё остальное так же — сам, медленно, отводя её руки. А когда устроился между её ног и накрыл её ладонью там, она дёрнулась и попыталась было свести колени, по старой привычке зажаться, не занимать, не требовать. Дин мягко удержал её колено, развёл обратно.       — Не зажимайся, — сказал он. — Я никуда не тороплюсь.       И не торопился. Трогал её медленно, внимательно, читая её, как читал монстра перед броском, только наоборот: не куда ударить, а где ей хорошо. Находил, запоминал, возвращался. Следил за каждым её вздохом, за тем, в какой момент она зажмуривалась, как у неё перехватывало дыхание. Когда нашёл нужный ритм и она начала дрожать и комкать простыню, Дин не ускорился и не остановился — держал ровно, упрямо, доводя, пока она не выгнулась и не вскрикнула, прижав ладонь ко рту.       — Не закрывай рот, — сказал он, отведя её руку. — Дома никого. Я хочу слышать. Много лет хочу.       Мира хотела что-то ответить — и не смогла, потому что он не дал, повёл дальше, через гребень, и она застонала уже в голос, цепляясь за его плечи, и взяла то, что ей давали, целиком — ничего не уступив, не отдав сдачи, не извинившись за то, что ей хорошо.       Он дал ей отдышаться. Поднялся к ней по телу, целуя живот, грудь, шею, и она потянулась к нему сама — расстегнуть, стащить, добраться, — и в этот раз он позволил. Её руки прошли по его груди, по шрамам, которых у него было не меньше, целая карта прожитого, и он замер, когда она прижалась губами к старому грубому рубцу под рёбрами, отвечая ему тем же, чем он только что отвечал ей.       — Иди сюда, — сказал он хрипло. — Иди ко мне.       Он притянул её под себя, накрыл собой целиком — тяжёлый, горячий, в шрамах, дрожащий от того, что так долго сдерживал, — и Мира почувствовала, сколько он держал, по тому, как у него ходили мышцы под её ладонями.       — Смотри на меня, — сказал он, когда наконец вошёл в неё, медленно, до конца, и оба задохнулись. — Не закрывай глаза. Смотри.       Она смотрела. И он смотрел. И в этом было больше близости, чем в самом движении, — в том, что они не отворачивались, не прятались за темнотой, не позволяли себе сбежать в неё. Десять лет они отворачивались. Сейчас — нет.       Он двигался сначала медленно — глубоко, размеренно, давая ей привыкнуть, ловя ритм её тела, — и шептал ей в висок что-то, чего сам, наверное, не запомнил, какие-то слова, которые при свете дня скорее бы язык проглотил, чем сказал. Мира обхватила его ногами, притянула ближе, и он застонал ей в шею — низко, сорванно, — и тогда уже двигался не так медленно. Она встречала каждое движение, выгибалась навстречу, цеплялась за его спину, тянула ближе, ещё, и каждый её стон будто подхлёстывал его — он сбивался с ритма, находил снова, звал её по имени глухо, в кожу.       Она была уже на самом краю, и с губ у неё сорвалось — само, прежде чем она успела себя одёрнуть:       — Дин… пожалуйста.       Он замер на полудвижении. Потому что она не говорила «пожалуйста». Никогда — он знал это лучше всех на свете. А сейчас сказала. Ему. И это её короткое, сорванное «пожалуйста» сделало с ним то, чего не сделал ни один её стон.       — Вот так, — выдохнул он, чувствуя, как она опять подбирается к краю под ним. — Не держись. Бери. Бери всё.       И она взяла. Задрожала под ним, спрятала лицо ему в шею, выкрикнула его имя — а он держал её так крепко, будто боялся, что Пустота вот сейчас, в этот самый миг, протянет руку и заберёт. И, чувствуя, как её всю ведёт, как она сжимается вокруг него, сам наконец перестал держаться — уткнулся ей в плечо, прижал к себе до боли и сорвался следом, с её именем на разбитом выдохе.       После они лежали в темноте, переплетённые, мокрые, тяжело дыша. Чудо где-то в коридоре вздохнул во сне. Мира лежала у Дина на груди и слушала, как у него колотится сердце — слишком быстро для человека, который только что был так нежен.       — Дин.       — М-м.       — Спасибо.       Он напрягся. Чуть приподнял голову.       — Не смей, — сказал он. — Не благодари меня. Это не услуга. Не одолжение. Это… — Он поискал слово в темноте, как всегда искал, неуклюже, на ощупь. — Это я хотел. Так что не «спасибо». Понятно?       — А что тогда?       Он помолчал.       — «Останься», — сказал он наконец, очень тихо. — Вот что говорят. Не «спасибо». «Останься».       Мира приподнялась на локте. Посмотрела на него в темноте — на его лицо, в кои-то веки незащищённое, без брони, без шутки наготове.       — Останусь, — сказала она. — Я уже. Я никуда.       И положила голову ему обратно на грудь, и впервые за обе свои жизни уснула, ничего себе не оставив на потом, без пути назад, без маленькой двери, в которую можно тихо выйти.