Между строк

      Он не готовил речь. Не искал место. Сделал, как сказал Сэм, — дождался, пока станет невыносимо держать в себе.       Это случилось вечером, на кухне. Самой обычной. Сэм с Эйлин уехали в свой первый «медовый» выезд — не дело, а просто куда-то вдвоём, по-человечески. Кас был у Джека. В бункере остались только они, Дин и Мира, и два пса, дрыхнущие в углу одной кучей.       Мира готовила пасту. Ту самую, с которой когда-то всё началось, — он сам не знал, нарочно она или нет, но от запаха у него стиснуло горло. Она стояла у плиты, в его старой футболке, с распущенными каштановыми волосами, и что-то тихо напевала — без слов, как пела когда-то в полях, — и помешивала соус, и была так буднично, так невыносимо дома, что Дин понял: вот оно. Сейчас. Если не сейчас, то он опять спрячет кольцо в карман на неделю.       Он встал из-за стола. Подошёл. Она почувствовала, обернулась, улыбнулась:       — Ещё минут пять. Если ты опять полезешь таскать раньше времени, я тебя ложкой…       — Мира.       Что-то в его голосе заставило её замолчать. Она выключила плиту. Повернулась к нему вся.       Дин стоял перед ней, и у него тряслись руки, и он это чувствовал, и ничего не мог поделать. Дин Винчестер, который не дрожал перед смертью. Он полез в карман, достал коробочку — маленькую, потёртую уже от того, что он неделями её мусолил, — и не встал на колено, потому что забыл, что вроде бы надо, и потом уже было поздно, и вообще не в этом было дело.       — Я не умею красиво, — сказал он. Голос сел. — Сэм вон руки выучил. А я только и умею, что ломиться напролом и говорить не вовремя. Так что я просто скажу. Как есть. Криво.       Мира не дышала. Она смотрела на коробочку, потом на него — и лицо у неё было то самое, что он видел на свадьбе у стены.       — Я тебя люблю, — сказал Дин. — Это ты знаешь. Я ж научился — говорить вслух. По капле, за все эти годы, но научился. — Он мотнул головой, будто слова шли не в том порядке, и махнул рукой. — Не важно. Слушай. Я не про «люблю» сейчас. Я про другое. — Он сглотнул. — Я не хочу, чтобы ты больше — никогда — стояла у стены. Вот как тогда, на свадьбе. С этим лицом, будто тебя сюда на минутку пустили. — Он сделал паузу. — Стой в середине. Это твоё место, ясно? Всегда было твоё, просто ты не верила. — Он запнулся. Выругался шёпотом. — Чёрт, я же говорил, что криво. В общем. Псы. Паста твоя. Спорить, чья очередь выгуливать. Состариться — сколько там нам осталось. Я ничего так не хотел. Никогда. — Он открыл коробочку. Руки тряслись, и он этого даже не прятал. — Так что. Выйдешь за меня, заноза?       Мира заплакала — не закрываясь, как научилась в ту первую ночь, глядя ему прямо в глаза.       И не пошла на попятную. Не сказала «ты уверен», «тебе не обязательно», «я и так счастлива, не надо ради меня» — ничего из того, чем всю жизнь заранее отпускала других, прежде чем отпустят её.       Она шагнула вперёд. В середину. Целиком.       — Да, — сказала она. — Идиот. Конечно да. Я прожила вторую жизнь, чтобы попасть к тебе. Думаешь, я теперь скажу нет? — Она засмеялась сквозь слёзы. — Да. Конечно да, придурок.       Дин выдохнул так, будто не дышал неделю. Надел ей кольцо — руки тряслись, он не сразу попал, она помогла, и они оба засмеялись над этим, лоб ко лбу. Кольцо село. Чуть великовато — он не знал её размер точно, постеснялся спросить, чтобы не выдать себя, — но это было неважно, подгонят.       — Великовато, — сказал он хрипло.       — Кривовато, — поправила она. — И красиво. Одно другому не мешает.       И он понял, что она запомнила. Ту самую полку. Первый день. «М», вырезанную по памяти.       Они так и стояли посреди кухни, обнявшись, с остывающей пастой на плите, с дрыхнущими псами в углу, — в бункере, который пережил конец света, а теперь наполнялся людьми, кольцами и чужими языками, на которых здесь учились говорить про любовь. Паста, конечно, переварилась. Ни один из них не заметил.

* * *

      Свадьбы у них, по большому счёту, не было.       То есть Сэм пытался — заикнулся про «давайте устроим, как у нас с Эйлин», но Дин только отмахнулся, а Мира замотала головой так, что стало ясно: эти двое не из тех, кому нужна церемония. Костюм Дин уже надевал на свадьбу брата и заявил, что лимит костюмов на десятилетие исчерпан. Мира пожала плечами — ей и кольца было много, она от него неделю отвыкала смотреть на руку и не верить.       В итоге они расписались по-тихому. Заехали в какую-то заштатную мэрию в каком-то городишке по дороге с очередного дела, в джинсах и фланели, пропахшие порохом, поставили две подписи, и пожилая тётка-регистраторша посмотрела на них поверх очков и сказала, что таких пыльных молодожёнов у неё ещё не было. Свидетелями были Сэм и Эйлин — они как раз ехали следом на второй машине. Эйлин сложила руками «поздравляю, сестра», и Мира ответила уже почти без запинки.       Вот и вся свадьба. Две подписи, пыльная фланель, четыре человека и пожилая тётка.       — Не жалеешь? — спросил Дин в машине, когда они уже катили обратно, и Импала гудела под ними, и закат лился в лобовое. — Что без всего. Без платья, без лампочек Джека. Девчонки вон любят, чтоб праздник.       Мира посмотрела на него. На своё кольцо. На дорогу впереди.       — Дин, — сказала она. — Я две жизни смотрела на тебя издалека и думала, что мне не положено даже рядом стоять. А сейчас я твоя жена, еду в твоей машине, по которой я тебя полюбила раньше, чем тебя самого. — Она положила руку ему на колено. — Какой ещё праздник. Это и есть праздник. Вся жизнь теперь праздник. Зачем мне лампочки.       Дин не нашёл, что сказать. Слова, как всегда в самые важные моменты, застряли. Поэтому он сделал то, что умел вместо слов: взял её руку, ту, с кольцом, поднёс к губам, не отрывая глаз от дороги, и поцеловал.       А потом включил погромче кассету, и они поехали домой — в бункер, где их ждали два пса, брат, его жена, ангел, мальчик-нефилим-бог и целая жизнь, которую больше никто не писал заранее, потому что писать её теперь предстояло им самим.