Между строк

      Прошло несколько лет.       Бункер за это время изменился — не стенами, стены были те же, бетон и сталь, помнившие конец нескольких миров. Изменилось то, чем он наполнился. На кухне теперь висел детский рисунок — кривой чёрный автомобиль с подписью «дядина бэйби» рукой, которая ещё путала буквы. У Сэма с Эйлин родилась дочь, и бункер, переживший апокалипсисы, оказался совершенно не готов к одному маленькому человеку, который научился ходить и тут же принялся осваивать стеллажи с опасными артефактами. Пришлось ставить заглушки на розетки в логове Хранителей Знаний. Дин ворчал, что это унижение, и сам же первый их и поставил.       Утро было обычное. Самое обычное.       Мира проснулась первой — она теперь часто просыпалась первой, привычка, оставшаяся от тех лет, когда сон был роскошью. Рядом спал Дин — на животе, лицом в подушку, закинув на неё руку, как закидывал каждую ночь: рука сама находила её и не отпускала, даже во сне. На его руке тускло блестело кольцо. На её — тоже, давно подогнанное по размеру, переставшее быть непривычным.       Она полежала немного, слушая бункер. Где-то капал кран — Дин обещал починить третий год. В коридоре сопели псы, постаревшие, обленившиеся, давно поделившие территорию. За стеной, у Сэма с Эйлин, кто-то уже не спал — слышался тихий смех и шлёпанье маленьких ног.       Мира осторожно выбралась из-под руки Дина. Он что-то проворчал, не просыпаясь, и подгрёб подушку на её место. Она улыбнулась, накинула его старую фланель — свою она давно убрала в ящик, ей хватало его, — и пошла на кухню.       Там уже сидела племянница.       Девочка лет четырёх, темноволосая, в Сэма, но с упрямым подбородком Эйлин, болтала ногами на высоком стуле и сосредоточенно раскладывала по столу хлопья — по одному, в ряд, по какой-то своей системе. Увидела Миру, просияла и быстро-быстро сложила руками: «доброе утро, тётя Мира».       Девочка говорила и руками, и голосом — с рождения, на двух языках сразу, потому что в этом доме все говорили на двух языках. Мира выучила ASL давно и прочно; теперь она складывала знаки почти не задумываясь, как когда-то научилась читать монстров, только это было лучше, потому что это было про любовь, а не про смерть.       «доброе утро, мелкая, — ответила Мира руками и вслух. — где мама?»       «мама спит. папа делает кофе плохо».       Из-за угла появился Сэм — заспанный, огромный, в футболке наизнанку, с кружкой.       — Я не делаю кофе плохо, — сказал он, перехватив последний знак дочери. — Я делаю кофе нормально. — Он сложил это и руками, дочери, и та посмотрела на него с сомнением, очень взрослым для четырёх лет.       — Делаешь плохо, — сказала Мира, отбирая у него кофейник. — Иди сядь. Я сделаю. Вы, Винчестеры, не умеете варить кофе. Это семейное проклятие, его не снять, я пробовала.       Сэм засмеялся, сел рядом с дочерью, помог ей доразложить хлопья. Эта картинка — Сэм с девочкой, утро, кухня — была из той жизни, которой он хотел всегда, с самого первого сезона, ещё мальчишкой мечтал о нормальном, об обычном, о доме без крови. Он своё получил. Поздно, через ад и обратно, но получил.       Дин вышел минут через двадцать — на запах кофе, как всегда, помятый, босиком, с отпечатком подушки на щеке.       — Так, — сказал он с порога, оглядывая кухню: жену у плиты в его фланели, брата с племянницей над хлопьями, псов, притащившихся на запах еды. — Кто опять трогал мой кофе. Я чувствую. Сэмми трогал.       — Я спасла твой кофе, — сказала Мира. — Скажи спасибо.       Дин подошёл к ней сзади, обнял, уткнулся носом ей в макушку — на секунду, по-домашнему, между делом, как обнимают то, что давно и прочно своё.       — Спасибо, — буркнул он ей в волосы. И тише, только ей: — Доброе утро.       — Доброе.       Племянница, наблюдавшая за этим с высоты своего стула, сложила руками что-то Сэму и засмеялась. Сэм перевёл, ухмыляясь:       — Она говорит, дядя Дин и тётя Мира всё время обнимаются. Как голуби.       — Как кто? — Дин обернулся к девочке. — Это кто тебя такому научил? Это мать твоя научила, да? — Он сложил девочке руками, нарочно коряво, потому что знал, что его корявые знаки её смешат: «не голуби. орлы. дядя орёл». Девочка зашлась хохотом.       В дверях появилась Эйлин — тоже заспанная, тоже в чьей-то футболке, — оперлась о косяк и смотрела на всё это: на мужа с дочкой, на Дина, который кривлялся для ребёнка на её языке, на Миру у плиты. Перехватила взгляд Миры. И они без слов, через всю кухню, сложили друг другу одно и то же, привычное, истёртое за годы до автоматизма: «доброе утро, сестра».       Позже, когда схлынула утренняя возня — Сэм увёл дочь умываться, Эйлин разбирала почту, псов выпустили во двор, — Дин и Мира остались на кухне вдвоём. Он пил спасённый кофе. Она домывала кружки.       — Слушай, — сказал Дин, глядя ей в спину. — А ты счастлива?       Мира обернулась. Он спрашивал это иногда — редко, неловко, всегда будто между прочим, и она знала, что за этим «между прочим» стоит человек, который полжизни не верил, что счастье бывает и для таких, как он, и до сих пор иногда проверял, не приснилось ли.       Она вытерла руки. Подошла. Посмотрела на него — на помятого, босого, с кружкой, со своим кольцом на пальце, в кухне, полной семьи, в доме, который никто больше не писал заранее.       — Очень, — сказала она просто. — Так, что иногда боюсь дышать, чтобы не спугнуть. — Она положила ладонь ему на грудь, туда, куда он стучал кулаком на свадьбе Сэма. — Ты ведь знаешь, как далеко я шла сюда. Не в большой подвиг какой-то. Вот в это. В плохой кофе, в заглушки на розетках, в племянницу, которая зовёт нас голубями. Я думала, мне положено только смотреть на такое со стороны. А оказалось — можно внутри. — Она пожала плечами, не находя слов точнее. — Это лучше любого приключения, Дин. Приключения кончаются. А обычное утро — нет. Оно просто наступает снова. Каждый день.       Дин молчал — в горле привычно встало то, что всегда вставало, когда было слишком.       И тогда Мира сделала то, чего за все годы не делала ни разу. Спросила сама — тихо, его же словами, потому что вдруг поняла, что он-то это спрашивает у неё годами, а его самого никто никогда не спрашивал:       — А ты, Дин? Ты счастлив?       Он замер. Видно было, что вопрос застал его врасплох — не потому, что ответа не было, а потому, что его об этом не спрашивали. Никогда. Всю жизнь он был тем, кто тащит, спасает, прикрывает, держит; кто заботится, чтобы счастливы были другие — Сэм, Кас, Джек, она. А счастлив ли он сам — этого ни у кого не находилось ни времени, ни смелости спросить.       Он открыл рот. Закрыл. Поскрёб затылок. И, поскольку красиво и вслух он по-прежнему не умел, сказал, как умел — коротко, криво, глядя в сторону, в кружку, куда угодно, только бы не в её слишком понимающие глаза:       — Я… — Он сглотнул. — Знаешь, я всю жизнь ждал, когда начнётся что-нибудь плохое. Привык. Стоишь и ждёшь следующего удара. — Он наконец поднял на неё глаза. — А теперь просыпаюсь — и плохого нет. Ты рядом. Сэм за стеной с мелкой. Псы. Кофе. И я ловлю себя на том, что не жду удара. Просто живу. — Он неловко дёрнул плечом, будто признался в чём-то постыдном. — Я, по ходу, и есть счастливый, Мира. Только мне про это никто не говорил, я и не узнавал его в лицо. А это, оказывается, оно и есть. Вот это вот всё.       У Миры перехватило дыхание. Она знала цену каждому его слову — он только что произнёс вслух то, в чём, кажется, и сам себе не признавался.       — Оно и есть, — сказала она тихо. — Привыкай.       — Кривовато выходит привыкать, — буркнул Дин.       — Привыкнешь, — сказала она. — По капле. Ты же меня научил.       Дин фыркнул — а потом всё-таки сделал то, что умел вместо слов лучше всего: поставил кружку, притянул её к себе, обнял как следует, целиком, и постоял так посреди кухни, никуда не торопясь, потому что торопиться больше было некуда и не от чего.       За окном поднималось солнце. Во дворе лаяли псы. За стеной смеялась семья.       А двое посреди кухни просто стояли, обнявшись, — мужчина, который научился говорить вслух, и женщина, которая научилась оставаться.       И больше им ничего было не нужно.       

Конец основной истории.