Между строк

      Первой странность заметила не Мира. Заметил холодильник.       Точнее — то, что в нём творилось. Дин, открыв его утром, обнаружил начатую банку маринованных огурцов, рядом — открытую банку сгущёнки, и ложку, которая, судя по всему, побывала в обеих. Он постоял, осмысляя. Потом закрыл дверцу и решил не думать. У них в доме жили два пса, ангел, заглядывавший без предупреждения, и женщина, которая ела как птица и забывала про еду по трое суток, — мало ли что.       Но Мира ела. Вот в чём было дело. Мира, которая всю жизнь — обе жизни — забывала про еду так же стабильно, как другие забывают выключить свет, вдруг ела. Странное. Ночью. Помногу. А по утрам бледнела, отставляла кофе, к которому раньше шла как к спасению, и уходила в ванную с лицом человека, которому очень не до разговоров.       А ещё был ангел. Кас заглянул, как заглядывал всегда, — без предупреждения, посреди обычного дня, по какому-то ангельскому делу, которое тут же забылось. Постоял в дверях кухни, поздоровался, потянулся за стаканом воды, которую не пил, — и вдруг замер. Посмотрел на Миру на полсекунды дольше, чем смотрят на человека, которого видели сто раз. Он ведь различал не лица, а свет под кожей, — и в её свете было теперь не одно. Было ещё одно: тихое, светлое, новое, размером с ничто, которого неделю назад не было.       Он открыл рот. Очень старое существо, всю жизнь подбиравшее слова медленнее, чем видевшее, — он явно собирался что-то сказать. И не сказал. Закрыл рот. Потому что это был не его свет и не ему его называть. Он только посмотрел на Миру ещё раз — без слов, с чем-то, чему у ангелов нет точного имени, а у людей это зовётся «я рад за тебя», — и тихо вышел, не допив воду. Мира этого не заметила. Мира в это утро как раз очень не хотела ничего замечать.       Сама она всё поняла раньше холодильника. Она просто очень не хотела понимать.       Это было нелепо. Ей было тридцать с лишним в этой жизни и целая прошлая за плечами, она видела Пустоту изнутри, спорила с Богом, носила в волосах седину от каждой своей смерти, — а сейчас сидела на краю ванны, держала в руках аптечную палочку с двумя полосками и не могла сделать вдох. Она просидела так, наверное, минуту. Может, десять — время в три часа ночи в чужой тишине идёт неправильно. Сначала ждала, что вторая полоска побледнеет, окажется тенью, браком, чем угодно. Полоска не бледнела. Тогда она зачем-то перевернула тест, будто с обратной стороны могло быть написано иначе. С обратной стороны была инструкция на испанском. Мира поймала себя на том, что читает её — внимательно, до конца, про то, как важно не трогать окошко мокрыми руками, — лишь бы ещё минуту не думать о том, что в окошке.       Потом всё-таки подумала.       Две полоски.       Первая мысль была не «у нас будет ребёнок». Первая мысль была холодная, старая, из тех, что она думала, когда ещё была никем, безымянной аномалией, которую Смерть не вписала в свою Книгу.       А можно ли мне вообще?       Её ведь не должно было существовать. Ей это говорили — по-разному, но все. Смерть смотрел ей под рёбра и не понимал, где у её души конец. Рафаил искал её имя и не нашёл — у неё не было имени, по которому ангел мог бы её найти. Чак называл её опечаткой. Лишняя строка. Душа из чужого мира, которую впихнули туда, где ей не было места. И вот эта лишняя строка, эта опечатка, сидит сейчас на краю ванны — и внутри у неё, оказывается, кто-то завёлся.       Что, если он такой же? Без страницы. Пробел. Что-то, чего не должно быть, — и она передаст это дальше, своими руками, своему ребёнку.       Мира сидела на краю ванны, и две полоски расплывались, потому что она плакала — тихо, без звука, как привыкла плакать всю жизнь, чтобы никого не разбудить, не обременить, не занять собой места. Она попыталась представить это и не смогла — у неё не было образца. Все дети, которых она знала по обе жизни, рождались в книги, в чьи-то родословные, в мир, который их ждал и держал для них страницу. А этот? Если он, как она, окажется ничьим — без места, без строки, — то она своими руками приведёт в мир ещё одно существо, которому все будут говорить «тебя не должно было быть». Она знала, каково это слышать. И не была уверена, что простит себе, если придётся смотреть, как это слышит кто-то с её глазами и носом Дина.       Из коридора послышалось цоканье когтей. Рен — рыжий, с рваным ухом, упрямый, как она, — просунул морду в дверь, поскрёбся, привалился к её ноге боком. Будто знал.       — Знаю, — шепнула она ему. — Я знаю.       Она не пошла будить Дина. Сказала себе — завтра. Просто пока не разберусь. Просто пока сама не пойму, что у меня в руках — счастье или ещё одна вещь, которую у меня заберут, потому что мне таких вещей не полагается.       Она спрятала палочку на самое дно сумки, под железо и соль, и легла обратно — тихо, с краю, оставив себе, по старой привычке, кусочек кровати у самой стены. Дин во сне нашёл её рукой и притянул, не просыпаясь, как делал каждую ночь, будто и во сне проверял, тут ли она.       Мира лежала в его руке и смотрела в темноту.       И там, в темноте, был не только страх. Был ещё кто-то третий — крошечный, размером с ничто, — кто уже был. Уже жил. Уже занимал место.       И впервые в жизни Мира не стала примеряться, как сделать, чтобы его не стало. Не отодвинулась к стенке, не подвинулась, не уступила. Просто лежала в руке Дина и позволяла этому — крошечному, невозможному, своему — быть.