Между строк

      Она тянула пять дней.       Пять дней — рекорд для человека, который читал её, как открытую книгу, ещё до того, как научился произносить её имя без запинки. Дин видел всё: и бледность, и нетронутый кофе, и то, как она замолкала на полуслове и клала руку на живот — коротко, испуганно, тут же отдёргивая. Он не лез. Он научился у неё ждать. Но на пятый день не выдержал.       Он нашёл её в мастерской, среди железа. Сел на табурет напротив, упёр локти в колени.       — Так, — сказал он. — Колись. Что происходит.       — Ничего.       — Мира. — Он смотрел на неё тем взглядом, который она когда-то сама на нём отработала. — Я знаю это лицо. Это лицо «я лучше промолчу, чтобы не обременять». Не пойдёт.       И она поняла, что больше не может молчать. Что старая привычка — проглотить, не обременить, тихо отойти в сторонку, никого собой не заняв, — кончилась; она сама её похоронила давно, ещё в тот первый день, под кривой полкой, под вырезанной по памяти буквой «М».       — Дин. — Голос сел. — Я беременна.       Он не сказал ничего.       Вот чего она боялась — не крика, не «как же так». Тишины. Дин Винчестер замолчал, и Мира смотрела, как по его лицу проходит всё то, чего она и ждала, — быстро, одно за другим, как тасуют колоду. Сначала ничего, пустота, будто он не расслышал. Потом — короткая, дикая вспышка, от которой у неё ёкнуло: на секунду на лице мелькнуло не «ребёнок», а «опять». Опять у него появилось что-то, что можно отнять. Она видела это «опять» так ясно, будто он сказал вслух: радости себе он не разрешал никогда, потому что за каждой радостью в его жизни приходил счёт. У него побелели костяшки.       — Дин, — сказала она быстро, — если ты не готов, если это слишком, я не…       — Заткнись. — Хрипло, почти грубо. — Не надо. Не отдавай мне путь к отступлению. Я этого не возьму. Дай секунду.       Он встал так резко, что табурет проехал по бетону. Прошёл к стене, упёрся в неё обеими руками, опустил голову — и стоял, и Мира видела, как ходят мышцы на спине, как он дышит: медленно, нарочно, как дышат, когда загоняют что-то обратно в клетку. Она знала эту его позу. Так он стоял перед тем, как войти в комнату, где кто-то умирал. Так собирался. Прошло, наверное, секунд тридцать. Для Дина, который всё решал за долю секунды, это была вечность. И когда он обернулся, лицо у него было не злое и не испуганное.       — Ребёнок, — сказал он. Будто пробовал слово на вес.       — Ребёнок.       — Наш.       — Чей же ещё, — сказала Мира, и в кои-то веки голос у неё дрогнул не от иронии. — Псы тут ни при чём.       Дин засмеялся — коротко, ошалело, — подошёл, взял её лицо в ладони, в свои большие, в мозолях, и упёрся лбом в её лоб.       — Я боюсь, — сказал он тихо, ей в кожу, и это было самое смелое, что он умел. — До усрачки. — Он помолчал, подбирая, как всегда подбирал, на ощупь. — Не того, что ты думаешь. Не пелёнок там, не бессонных ночей, это ерунда. — Он сглотнул. — Я боюсь, что не умею. Меня же никто не учил быть отцом — у меня был Джон, а Джон учил заряжать дробовик, а не вот это. Я Сэма вырастил, да. Но Сэма я растил в страхе, в мотелях, на полу с ружьём под подушкой. А этого надо — нормально. По-человечески. А я нормально… — Он невесело усмехнулся ей в висок. — Я нормально только-только сам научился. С тобой. Поздновато для тренировки.       — А вдруг он как я, — выпалила она. — Дин. Вдруг он… такой же. Без страницы. Меня же не должно было быть. Что, если я передам это ему — что его не должно быть?       Дин не стал говорить «не выдумывай». Не стал утешать гладко — он гладко не умел. Он взял её лицо в ладони, заставил смотреть на себя.       — Слушай меня. Даже если. — Голос у него не дрогнул. — Даже если он будет, как ты. Без страницы, без места, ничей по всем их книгам. Знаешь, что это будет значить? Что у нас в доме станет двое таких, кого «не должно было быть». Тебя ж не должно было быть — а ты есть, и ты лучшее, что со мной случилось за сорок лет. Так что пусть будет хоть трижды без страницы. Я ему страницу сам напишу. От руки. Криво.       У Миры подломилось что-то внутри — он ответил ровно на тот страх, на который ответить было нечем, и ответил не обещанием, что всё обойдётся, а тем, что не побоится, даже если не обойдётся.       — Не передашь, — сказал от двери ещё один голос. Джек. Он стоял в дверях — просто появился, как умел теперь, без предупреждения, в своей вечной куртке, с лицом мальчишки, которому неловко быть Богом. — Простите. Я… почувствовал. Громко очень. — Он смущённо качнул головой. — Мира. У него есть страница. Обычная, человеческая. Я смотрел. Он не как ты — он как все. Будет болеть, набьёт коленку, состарится. — Джек улыбнулся. — У него всё будет по-человечески. Я обещаю. Я теперь умею обещать так, что сбывается.       В мастерской стало очень тихо.       — Спасибо, — сказала Мира еле слышно.       — Не за что. — Джек уже растворялся. — Я загляну. Можно мне быть… ну… кем там я ему буду.       — Крёстным-богом, — фыркнул Дин. — Звучит как угроза.       Джек исчез, довольный.       Мира выдохнула — впервые за пять дней до конца. Дин опустился перед ней на корточки, положил ладонь ей на живот — осторожно, будто там стекло, — и сказал, ни на кого не глядя, той интонацией, которой говорил всё самое важное:       — Слышь. Ты человек. Обычный. Это, оказывается, роскошь, но тебе свезло. — Он помолчал. — И тебя тут ждут. Оба. Понял?       Ребёнок, понятно, ничего не понял. Но Мира поняла.       — Останься, — сказала она вдруг, ни к селу.       Дин поднял глаза.       — Я никуда, — сказал он. — Это вообще-то моя реплика.