Инктоберные джинсы марки levi's

Отъезд был назначен на глубокий вечер. Вышли, когда над крышей особняка уже мерцали звёзды. Жан вдохнул прохладу, поёжился и сунул руки в карманы. Неприятное, смутное чувство овладело им. Мать уехала ещё днём, в особняке остались только он и отчим. Жан подошёл к нему и вопросительно огляделся. Огни парадного входа долетали даже сюда; там паковали вещи, хлопали дверцы машин, переговаривались охранники, в дом то и дело кто-нибудь заходил. Отчим затянулся и выпустил длинную белую струю дыма в сторону. Жан снова поёжился, прохлада в воздухе сменилась зябкостью. — Поедешь с охраной, — обронил наконец отчим, по-прежнему не глядя в сторону пасынка. — Про надёжность говорить не буду. Как приедешь, ни с кем в контакт не вступай. Жди звонка. Он снова затянулся. Жан понятливо кивнул. Особой неприязни к отчиму он не испытывал, вопреки расхожему мнению. Да, отчим относился к нему порой более чем прохладно, но Жан не осуждал его и не ненавидел втихомолку, ему было, скорее, неважно отношение отчима. Порой Жана даже тревожило безразличие к человеку, за которого мать, прекрасная, красивая до головокружения мать, вышла замуж, после того, как отец пропал без вести. На садовой дорожке захрустел гравий, Жан невольно вздрогнул и вглядывался в темноту, пока силуэт не превратился в одного из охранников. Он остановился поодаль, встал боком. Отчим затянулся в последний раз и неловко потрепал Жана по затылку. — Поезжай, — сказал он на прощание и отвернулся. Внимание к сыновьям в семьях проявлялось порядочное, этого следовало ожидать, а что касается сыновей известных политических деятелей, тут и говорить нечего. Возможно, Жан слегка избегал пристального ока этого внимания, так как кровного родства с нынешним мужем матери не имел, но тень чего-то неизведанного, опасного и тёмного теперь нависала над его головой. Он это прекрасно знал. Ни с того, ни с сего не покидают особняк и не разъезжаются в разных направлениях в разных машинах, ещё и со спектаклем сборов у переднего крыльца. Но то, что конвоировать его возложено на плечи Ривая, Жана застало врасплох. Это был один из лучших охранников отчима, по крайней мере, так Жану сказали, чем действительно занимался этот коротко стриженый человек со взглядом профессионального убийцы, он не знал. Чёрная ауди сливалась с наступающей темнотой. Жан распахнул дверцу, салон показался ещё темнее. Мягкое кресло спружинило, когда он опустился и завозился, пристёгиваясь. Ривай сел на водительское, вставил ключ зажигания. Вёл он молча, зорко поглядывая в зеркала, Жану даже стало неловко, но тема для разговора на ум упорно не шла. Адреналин потихоньку отступал, захотелось вздремнуть. В принципе, Ривай не должен возражать. Жан искоса поглядел на него. Чётко очерченный профиль, чёрные, на вид острые волосы, тонкие, напряжённые брови, безразлично поджатые губы, ровная шея, у основания закрытая полукруглым вырезом. Жан поёрзал и не решился открыть рот. Он прикорнул, уткнувшись носом в собственное плечо и моргая, когда за окном мелькали фонари. Его резко повело и приложило об стекло, когда Ривай мотнул руль в сторону с негромким цоканьем досады. Жан потёр глаза кулаком, соображая, где находится, потянулся, насколько позволял ремень, и машина снова вильнула в сторону. — Сиди ровно, — процедил Ривай, цепко оглядывая дорогу впереди. Жан вцепился в сидение и только тут заметил тёмно-синий мерседес в правое зеркало. Погоня. За ламборджини матери почему-то никто не гнался, она доехала спокойно и без приключений, Жан слышал разговор отчима с ней, а за неприметной ауди, значит, надо погнаться. Ривай снова мотнул руль и прибавил газу. Под ними зашуршал асфальт мостовой, слева простиралась встречная полоса, справа влажная мазутная гладь, баюкающая оранжевые блики. Мерседес как будто отстал, Жан перевёл дух и мысленно порадовался, что за рулём невозмутимый Ривай. Через секунду тишину разрезал громкий гудок, и ауди попала в полосу света от фар гигантского грузовика, несущегося наперерез линиям. Ривай вывернул руль так резко, машина словно попала колёсами в лужу масла, и вместе с грузовиком, почти бок о бок, почти столкнувшись, протаранила ограду и сверзилась с мостовой в воду. Получив в нос подушкой безопасности, Жан запаниковал. Последнее, чего он хотел в этой жизни — быть погребённым в машине на дне залива. Задраенные окна пока спасали, но много ли давления они выдержат? Жан забился в сидении, как в клетке, пока увесистая оплеуха не привела его немного в чувство. Ривай сгрёб его за вихры на макушке и повернул лицо к себе. — Плыви на фонари, — чётко выговаривая каждое слово, произнёс он. Жан переспросил, не узнавая собственный голос. — Плыви на фонари, — терпеливо повторил Ривай, отстёгивая их ремни. Жану почему-то показалось, что охранник сейчас бросит его, и вцепился в предплечье, как клещ. Ривай взял его за руки, также, как он, посмотрел в глаза и в третий раз повторил наставление. Жан помотал головой. Он всё понял, но не понимал, какие фонари, где именно, и ведь они совсем-совсем под водой, и что дальше делать, он ведь… Краткий поцелуй в подбородок выбил все мельтешащие мысли. Пальцы разжались сами, соскользнули с рук. Ривай чуть кивнул, не разрывая зрительного контакта, и нажал какую-то кнопку на панели. Дверцы отскочили, в салон хлынул поток холодной воды. Жан поспешно набрал в лёгкие побольше воздуха и, ухватившись за край крыши, рывком вытащил себя наружу. Под ними белел кузов грузовика, похожий на брюхо белой акулы. Жан передёрнул плечами и огляделся, плавно держа себя на плаву. Мигающие точки света он заметил не сразу, а заметив, не поверил, что это не отблески от фонарей сверху. Они вполне могли оказаться миражом. Жан огляделся ещё раз, Ривая нигде видно не было. Тогда он набрался решительности и погрёб в сторону огоньков. Он не чувствовал течения, но когда они оказались чуть ли не позади, паника снова затеплилась в сердце. По настоянию отчима, Жан занимался плаванием года три, это принесло его фигуре свою красоту и стройность, но особого интереса не вызывало. Сейчас Жан благодарил бога, что его аргументы против бассейна тогда выслушаны не были. Он грёб так сильно, что заболели плечи, грёб, подгоняемый отчаянием и страхом. Воздух кончался, лёгкие сжимались, непреодолимо хотелось вдохнуть. Жан зажмурился, глаза тоже болели, и снова вперился взглядом в спасительные огоньки. Он уже начал терять надежду их достичь, когда прямо под ним в темноте разверзся ровный светлый квадрат, и неведомая сила потянула его вниз. Барахтаясь в струях, Жан очень скоро понял, что сопротивляться этому бесполезно. Его засосало внутрь, в камеру, со всех сторон обшитую листами светлого металла, чем-то похожую на бассейн. С гудением, которое разнеслось по воде втрое громче, отсек закрылся, а потом уровень воды полетел вниз. Жан вынырнул, откашливаясь и задыхаясь, пока холодная вода залива не исчезала в тонких щелях, похожих на вентиляцию. Он остался на полу в окружении пары рыбёшек, размокшего до неузнаваемости журнала и клочьев водорослей, промокший насквозь и продрогший. Загудев, раскрылась другая дверь, и на пол, чавкая подошвами берц, спрыгнул Ривай. — Живой? — спросил он, присаживаясь перед Жаном. Он закивал, трясущимися от напряжения пальцами пытаясь справиться с молнией толстовки. Ривай сбросил с плеч спортивную сумку, которую принёс с собой, и помог Жану раздеться, потом достал из сумки полотенца и смену одежды. Жан вытер лицо, промокнул глаза и только тут понял, что плачет. Ривай провёл ладонью по его щеке, и как-то так само вышло, что Жан ткнулся ему в плечо, давя всхлипы. — Ш-ш-ш, — Ривай прижал его к себе рукой и покачал из стороны в сторону. — Ты справился. Ты жив, я здесь. Я здесь. Жан кивал, он слышал, и прижимался к Риваю теснее и теснее, медленно успокаиваясь. А тем временем подводная лодка, принадлежавшая отчиму Жана, погасила все огни, набрала глубину и ходко поплыла против течения в темноту.