Инктоберные джинсы марки levi's

Над ухом громко фыркнула лошадь. — Тьфу ты, — Жан отмахнулся от пытливой морды холщовым рукавом и утёр лицо. — Разбудила. Поворчав ещё для острастки, он почесал шею, недавно истерзанную комарами, и отвернулся на другой бок. В кормушке спалось расчудесно, вдобавок, его здесь никто не искал, а сейчас, когда его шлепком выставили из кухни и велели задать свиньям корму, и подавно. Жан подложил руку под голову. Никакого корма он, конечно, не задал. Мягкие лошадиные губы прошлись по щеке, собирая овёс. Похрустев, лошадь двинулась ближе и на сей раз захватила не только корм. — Ай, чтоб тебя, — зашипел ущипнутый за лохмы Жан, подскакивая, как ужаленный, — Побери тебя хол… Он замолк, растирая висок. Умные добрые глаза глядели на него в упор. Он неловко похлопал по гнедой морде и потянулся снять уздечку. Потом нехотя вылез из кормушки, и освобождённая лошадь беспрепятственно сунула в овёс морду. Жан потянулся, повесил уздечку на оглоблю, широко зевнул… Со скотного двора донеслось размеренное кудахтанье, на шаткий забор взгромоздился петух и, тряся скособоченным гребнем, дёргался, посматривая во все стороны. Жан оценивающе прищурился на полоску света, что сочилась из-под двери. Гость, нагрянувший на этой любительнице овса, впряжённой в видавшую виды колымагу, ещё, видать сидел за столом, наворачивая жаркое. В животе заурчало, и Жан, сморщив нос, лениво подумал, не стащить ли с кухни чего-нибудь съестного. Лошадь, помахивая хвостом, жевала овёс, развесив уши, мерный звук её челюстей действовал успокаивающе. Жан зевнул опять и отказался от налёта на кухню. Вместо этого он перегнулся через край телеги и с немалым интересом окинул добро, сваленное там. Гость, должно быть, скарбом не очень дорожил, раз оставлял его на виду, либо же не знал, какие шустрые у здешних молодцов руки. Посмеиваясь про себя, Жан встал на цыпочки, дотянулся до мешковины, закрывавшей нечто, похожее на мешок, и отогнул её в сторону. Из-под мешковины в него вперились два глаза. Дёрнувшись от испуга, Жан вмиг спрыгнул с края телеги и очутился на два добрых шага от неё. Лошадь поглядела в его сторону слегка недоумённо. Жан тихонько присвистнул и подкрался к телеге с другого края. Осторожно снял две короткие дубовые задвижки, придержал откидную стенку, чтоб не гремела, протянул руку и стянул мешковину совсем. На дне телеги лежал связанный по рукам и ногам человек. Он не пошевелился и не попытался звать на помощь, только снова неуютно вперился в Жана. Мальчишка отложил мешковину в сторону. Его одолело замешательство: связанный так, что верёвки впивались в тело, с верёвкой, обвязанной вокруг рта, так что не пикнуть, человек вызывал с одной стороны сочувствие, с другой Жана настораживало его зловещее молчание и неподвижность. Он будто нёс заслуженную кару или смирился со своей участью. — Есть… хочешь? — тихо спросил Жан, через некоторое время. Тонкие брови человека чуть дрогнули, сошлись над переносицей. Он едва заметно кивнул и наконец двинулся корпусом. Жан прошептал «сейчас», слез с откидной стенки и прошмыгнул по стенке на задний двор, оттуда, пугая бурых несушек, проскочил между дверью и косяком, осторожно, как кот, подкрался к большому дубовому столу и положил в рукав два-три ломтя чёрного хлеба. Конни окликнул его с печки, но поскольку сам был на руку нечист — в этот самый миг над его верхней губой поблёскивали белейшие усы — Жан только головой от него отмахнулся, даже кулаком грозить не стал, схватил напоследок увесистую кружку молока, которым мать исправно поила детей каждый вечер для здоровья и вернулся к телеге тем же путём. Сгрудив на солому добытое, он осторожно сел на дно и попробовал поднять и посадить пленника, но то ли тот вконец задубел в этих верёвках, то ли кости у него имели больше веса, чем казалось, а ничего не вышло. Тогда Жан стянул с него кляп и пододвинул хлеб. — Развяжи руки, — хриплым и будто свистящим голосом сказал тот. Провозившись порядочно с узлами, Жан кое-как ослабил их, и стёртые в кровь кисти обрели свободу. Пленник неловко сел, опираясь на локти, и принялся за еду. Жан сидел рядом. Голод уступил в нём место любопытству. На вид сложно было сказать, сколько пленнику лет: морщин на лице не было, однако юношеская мягкость уже покинула его черты. Сам по себе он, может, был даже ростом меньше самого Жана, однако по длинным выступающим венам и внушительным буграм на плечах становилось ясно, что силой природа его не обделила. Ел он скоро, но не поспешно, хотя и видно было, что голодный. Закончив, он отдал кружку и принялся распутывать ноги. Делал он это молча, сосредоточенно сдвинув брови, редкая чёрная чёлка, падавшая на лицо, придавала ему выражение ожесточённости. «Беглец с карьера», — почему-то подумал Жан, гладя ручку кружки. Карьер находился неблизко, через целый лес, самую его чащу, широкую реку и полосу выжженных в последней войне пустошей, на которых, если верить слухам, водились кровожадные твари, то ли волки, то ли драконы. «Беглец» растёр икры, натужно выдыхая сквозь зубы, огляделся вокруг и ещё раз внимательно, но не враждебно посмотрел на Жана. — Он у вас остановился? — спросил он тем же тихим, будто шершавым голосом, прищурившись на свет из-под двери. Жан кивнул. — А ты откуда? — в свою очередь спросил он. — Издалека, — был краткий ответ. «Точно с карьера», — уверился Жан. — Вот что, — пленник повернулся к нему, — Заведи лошадь в сарай, привяжи её хорошенько. Проверь, чтоб были заперта вся животина, которая вам дорога. Все двери в доме тоже запри и ложись спать. Ночью проснёшься, ни шагу наружу, понял? Ему, — он кивнул на дверь, из дома донёсся отзвук раскатистого смеха, похоже, мать расщедрилась на эль, — ни слова, захочет выйти, пускай выйдет. Дверь за ним запри тоже. — Это зачем? — нахмурился Жан. — Затем, — тёмные глаза блеснули. — Ни шагу за дверь, если жизнь дорога — вот и всё. Иди. Странные слова произвели на Жана впечатление, таинственный беглец явно знал им цену и на ветер не бросал. Послушно заперев лошадь, загнав в курятник кур и даже опустив задвижку на загон со свиньями, Жан мышью проник на задний двор, проверил все запоры там, даже сунулся в кладовку, и наконец плотно притворил за собой дверь на кухню. Конни сонно пробормотал ему что-то, он уже спал, свесив руку и ногу с печки. В углу, на лавке, уронив голову на грудь, скрестив на груди руки и смешно надув губы, сопела Мина, рядом с ней притулился Марко. Жан ещё крепче прикрыл дверь, выглянул в мутное оконце. Рядом с телегой, потерянно опустившей оглобли, темнел невысокий силуэт. Из-за двери снова раздался хохот гостя и бряцанье чего-то железного и тяжёлого. Жан приник к дверной щёлке, зная, что этой ночью точно не уснёт. *** Далёкий волчий вой разбудил его внезапно, хотя и писк комара над ухом звучал бы громче. Жан растёр заспанные глаза кулаком, быстро огляделся. Дверь с кухни осталась на месте, также плотно запертая, как он её оставил, Мина сползла по стене вбок, Марко ворочался на лавке, причмокивая, Конни во сне размахивал руками и гонял воображаемых кур. За дверью, уткнувшись в которую Жан продремал всё это время, было тихо. Потом волчий вой повторился и как будто ближе… За дверью звякнуло и загремел табурет. — Они пришли, — услышал Жан, снова приложивший ухо к щёлке, — Ха, вот как! Пришли! Звякнуло оружие, раздался грузный топот, потом заскрипела входная дверь. «Мать!» — вдруг подумал Жан, — «А как же мать?!» Он вскочил и не помня себя, толкнул дверь. Мать сидела за столом, на лице её было написано некоторое удивление, впрочем, не слишком глубокое. Она знала действие эля. Жан кинулся к входной двери, усилием потянул, но она как будто за что-то зацепилась и вдруг, в один миг захлопнулась. Жан кубарем покатился по полу. Он явственно почувствовал: кто-то толкнул её извне. Мать сдвинула брови и поднялась, как волчий вой грянул почти во дворе. Жан съёжился там, где опрокинулся, на полу, смутные надежды, обрывки молитв, всё разом пропало из ума, он будто в болото навернулся. Во дворе поднялся невообразимый шум, нараставший и нараставший, пока Жан не смог отличить ни одного отдельного звука, всё смешалось и кричало, и выло, и метало, и звенело одновременно, словно железо обрело голос, сами стены, казалось, сейчас поднимутся и начнут бушевать. И вдруг всё стихло. Разом, как мелькает молния или падает звезда — в один миг наступила тишина, будто ничего и не было. Жан медленно отнял ладони от ушей. Входная дверь стояла, не колеблемая ничем. Бледная мать сидела рядом с ним, её руки лежали на его плечах. — Что это? — проговорила она, отыскав в себе мужество не шептать еле слышно. Жан помотал головой, он и сам не знал. До утра ни он, ни его мать так и не сомкнули глаз, а когда солнце показалось на небосводе, осторожно приоткрыли дверь. Всё во дворе было по-прежнему, и кадушки, и старая разбитая курами лоханка, и поленница, только вчера прибывшей телеги не было и в помине. Гостя тоже не оказалось, как ни искали, как ни звали. Только за пригорком, почти у самой проезжей дороги Жан на мягкой глине нашёл его железную рукавицу, погнутую и рассечённую надвое посреди множества волчьих следов.