Инктоберные джинсы марки levi's

— Но ведь это невозможно, — Дитрих сдвинул шляпу на затылок и рассеянно почесал лоб. Очки Закклая медленно, но верно сползали к кончику носа. Ривай начал терять терпение. Ханджи слегка толкнула его под столом ногой, и он незаметно сжал кулак на колене. — Значит, у вас галлюцинации, — отрезал он. — Вырастить львиного кровососа в неволе не удавалось никому, — настаивал Дитрих, обращаясь больше к Ханджи. Она кивнула, принимая его слова к сведению, и завела лекцию о прорывах в современной зоологии заново. Ривай покосился на клетку со стеклянной стенкой. Жан ворошил там сухие кленовые листья, то ли закапывал, то ли искал чего-то. Делать нычки у него было в крови. Пищащий комок в дом притащила Ханджи. Когда это обёрнутое в платок, который по размеру вполне сошёл за простыню, нечто оказалось в руках Ривая, он поначалу хотел сжать ладони, чтоб кроха дальше не мучилась. Ханджи подняла крик, созвала в свидетели небо, землю и простыню над дверью, что нужно уметь давать шанс и вообще, чешуйчатого огнеплюя вырастили, неужели вот это не вырастят. Ривай попытался напомнить, что у них не инкубатор, не лаборатория и даже не клиника для зверей, существование которых ранее отрицалось, но Ханджи замахала на него руками и полетела на кухню ставить воду для купания. Отпуск Ривая грозил быть испорченным тем, чем он занимался все остальные дни в году, а именно — уходом и выращиванием всяческого фантастического зверья. У комка обозначилась острая опоссумья мордочка, две пары коротких толстых лап и крохотные уши уже к вечеру. Через пару дней распахнулись огромные для такой весьма компактной головы глаза. Существо увлечённо перебирало лапами и размеренно высасывало молоко из бутылочки, жмурясь. Потом неизменно наступал тихий час: похоже, работа желудка забирала кучу энергии. После перерыва на сон существо активно елозило, исследовало всю свою простынку вдоль и поперёк и всё норовило свить из неё гнездо. Веселье началось, когда полезла шерсть. Она появлялась из бледно-розовой кожи клоками, серая или бурая, какая-то неопрятная и постоянно мокрая. Существо стало больше походить на облезлую кошку, не хватало ещё мяуканья по утрам. Этот уродливый подшёрсток нужно было мыть каждый день, и обязанность следить за частотой и чистотой Ривай мужественно взял на себя. Продолжение банкета ознаменовал громкий писк в полвторого ночи. Зверёныш метался по вольеру, как грешник по сковородке, и пищал ничуть не тише. Беглый осмотр показал: мелкий начал взрослеть. В пасти обозначились четыре розовых бугорка. Каждую ночь в клетке начинался концерт — зубы лезли и безжалостно чесались. Искусано было решительно всё: стенки вольера, руки Ханджи, руки Ривая, его одежда, край ванны, дверь, неосмотрительно оставленная рядом с зудящей челюстью, миска — но первенство было бесповоротно отдано покрывальцу-одеялу-изначально-платку. Его зверёныш терзал беззубыми дёснами нещадно. Когда по-прежнему безымянный жилец подрос настолько, что мог, вися на стенке вольера размером с аквариум, энергичной качкой головы опрокинуться с ним, Ханджи задумалась насчёт имени. «Нельзя же и дальше называть его чудиком», — кусая ручку, бормотала она. Ривай в идею втянулся, принял в ней, можно сказать, самое живое участие: за следующие три дня зверёныша охарактеризовали как подлеца, дармоеда, бездельника, нахала, окрестили щенком, молокососом, сопляком, птенцом, беспомощным цыплёнком и наконец найдёнышем. Детёныш окончательно запутался в сборнике своих имён и не откликался ни на какое. К концу недели Ханджи опытным путём выяснила одно-единственное имя, которое привлекало внимание детёныша — Жан. Так и назвали. Жан рос упитанным, любопытным, задиристым, но в целом ласковым и неприхотливым. Питался всем, что клали ему в миску, что добыл сам и что могли перемолоть его короткие задние зубы, то есть, практически чем угодно. Подшёрсток скрылся под настоящей шерстью, тёмной, красивой, которую Жан по вечерам вылизывал до головокружения, лапы слегка удлинились и перестали быть похожими на птичьи, уши вымахали вдвое, и если бы не драконья морда, пятнистый окрас и намёк на гриву на плечах, Жан вполне бы сошёл за кошку. Размерами, кстати, он примерно такой и был. Получив относительную свободу от вольера и научившись цепляться когтями за все поверхности, Жан облазил все комнаты, подрался с соседской кошкой, совершавшей вечерний променад по забору (за что, кстати, получил как следует), влез под ноги Риваю, несшему чай, заработал прозвище паскудника, обшарил все полки на кухне, в одну ночь зверски уничтожил все запасы миндального печенья, отчего уже на следующее утро валялся пузом кверху и тихо, но внушительно стонал. Вообще Жан любил сунуть всюду свой нос или внезапно потребовать к себе внимания. К примеру, он любил, когда Ривай готовил, приходил, тёрся об ноги, разве что не урчал — не умел. Зато он прекрасно умел свистеть во всех тональностях, и когда Ривай резал пассировку, из-под стола ему громко и явственно насвистывали о своём присутствии. Клянчить еду Жан научился профессионально. Он вставал на задние лапы, вытягивался всем телом вверх, прижимая передние к груди, и облизывался с таким голодным и несчастным видом, словно его не двух дней от роду в канаву выбросили, а несколько минут назад. Разжалобить Ривая было делом непростым, и Жан с завидным упорством и рвением предавался этому занятию. Ривай не таял ни от потираний, ни от свиста, ни от нежных покусываний, но вскоре Жан нашёл, чем впечатлить неприступного и несоблазняемого Аккермана. Он всю ночь пропадал на соседней даче, но к утру, гордо задрав уши, вышагивая так, словно вокруг гремел победный марш, вернулся, весь покрытый шрамами грязью и пылью, таща в зубах самого жирного и крупного таракана, какого смог выследить и поймать. Первые мгновения Ханджи терпела и крепилась изо всех сил. У неё даже отчасти получилось сохранить невозмутимое выражение лица, с которым она повернулась к Риваю. Может, всё и обошлось бы, но Жан резво потрусил мимо неё прямо к ногам Ривая и положил к ним свой трофей. Что ж, цель была достигнута, Ривай впечатлился. Очень впечатлился. Особенно, когда оказалось, что насекомое не убито до конца. Отпущенное, оно зашевелило усиками и на пробу сделало несколько шагов. Всё грянуло в один момент: Жан обрушился на таракана с клыками и когтями, Ривай, сдвинув стол, птицей взлетел на холодильник, Ханджи расхохоталась до упаду. Жана отхлестали полотенцем. По морде. Больше тараканов он в дом не носил и на улице обходил их стороной, но с выражением собственного превосходства. Громкое имя львиного кровососа Жан не собирался оправдывать. В архивах о кровососах было сказано немного, по большей части о том, что это хищники, достаточно крупные, питаются млекопитающими и птицами, агрессивны, не любят человека и встречаются только в дикой природе. Листая страницы со смартфона, Ханджи краем глаза косилась на Жана, с упоением носившегося по коленям Ривая. В городе прознали про кровососа, приехала учёная делегация, с которой пришлось держать беседу битый час. Ханджи раскрыла записи, которые вела по ходу взросления Жана, и увела учёных мужей в гостиную, там было удобнее рассматривать и дискуссировать, а Ривай с Жаном остались на кухне. — Ну что, подлец, — Ривай опустил руку в вольер, Жан вскинул уши, понюхал пальцы, тихонько свистнул. — Эти к тебе приехали, а ты им всё время задницу показывал. Не стыдно, не? Жан зевнул и запросился на руки.