Инктоберные джинсы марки levi's

11:00, 6 линия, Род. 9:39 Жан шикнул на себя и отключил звук оповещения. Потягивая эспрессо через соломинку, он подождал, барабаня большими пальцами по корпусу телефона. Беру. 9:40 Ну конечно. Жан хмыкнул и положил его экраном вниз. Одиннадцать — слишком рано. Вибрация глухо отдалась в столешницу. 13:00, пер. Нельсона, Том. 9:47 О, а вот это уже интересно. Жан стиснул губами соломинку и начал было печатать лаконичное «беру», как звон колокольчика над дверью машинально привлёк его внимание, а потом и беседа, и заказ на Тома отошли на неопределённый срок. Ривай сегодня слегка запозднился, и потому, верно, был недоволен. Жан втянул кофе так, что соломинка сжалась от вакуума, сунул телефон в карман и старательно уставился в окно напротив. Ривай, севший на стул возле стойки, отражался в нём как-то призрачно, нереально. Латте макиато. Жан даже обернулся, посасывая соломинку. Как, чай уже потерял приоритетность? А нет, с собой. Стало быть, у Ривая сейчас состоится встреча. Возможно, латте — извинение за опоздание. Жан снова создал вакуум в соломинке. Интересно, очень интересно. Телефон пощекотал бедро, кто-то снова кинул заказ, Жан выдернул его и раздражённо оттарабанил код разблокировки. 15:00, адмир. пер, Ривай. 9:54 Оппа. Беру. 9:54 Жан цокнул языком, досадуя, что не успел, бросил, не выключая, телефон в карман, подхватил стаканчик и вымелся из кофейни так быстро, как только мог. Не удержался, всё же взглянул на Ривая из-за плеча. Тот брал кофе и второй стаканчик, с чаем, наверное. Жан летел по асфальту, разбрызгивая кроссовками лужи, как одержимый. Кофе он давно выпил, стаканчик выбросил, и теперь путь его, ничем не стеснённый, лежал куда-то вниз, потом влево, вправо, огибая дом, вдоль по переулку, через мост и дальше-дальше-дальше… Ноги встали сами, пришлось отдышаться и оглядеться. Район был смутно знакомый, и потеряться Жану не грозило. Он, прихрамывая и держась за грудь, дошёл до скамейки и упал на неё. Адмиральский переулок, в три. Жан закусил губу, вкус эспрессо снова загорчил на языке. Адмиральский переулок, в три. Перебивать заказ — а именно эта идея сейчас настойчиво барабанила в юную голову Кирштайна — было у них непринято и, мало того, слегка наказывалось. Конечно, Жану не хотелось пропадать полнедели в сырых и тёмных подвалах с членами во рту и заднице и уж тем более валяться где-нибудь под кайфом или заменять пепельницу. Не говоря о роли импровизированной мишени для оттачивания мастерства. Конечно, его персона не имела такого сногсшибательного веса, чтоб после подобной выходки оставить его в живых. Да и надеяться на милосердие Кенни было откровенно смешно. Жан стиснул кулак и огрел скамейку под собой, даже не почувствовав боли. Но Ривай должен быть убит им и никем больше. Он тысячу раз представлял себе этот момент, в тысяче различных исполнений: нож, верёвка, бита, арматура, кирпич, яд, молоток, пистолет, кулаки. Лёжа в темноте подворотни, он катался по земле от восторга и колотил её ногами. Он представлял, как будет хлестать кровь, когда он вскроет Риваю сонную артерию. Он представлял, как хрустнут позвонки, когда он свернёт ему шею. Он представлял, как Ривай будет вырываться, когда руки будут душить его. Глупо отрицать, Жан проебал заказ на Ривая. Теперь им займётся кто-то другой, даже неизвестно, кто, все собеседники зашифрованы, беседа абсолютно анонимна. На скамейку обрушился ещё один удар, Жан задрал голову к небу и бешено засучил ногами по земле. Боль в груди — ещё не отдышался — разрасталась, он сгрёб куртку, рванул, положил себе ладони на горло. Он мечтал убить Ривая. Не потому, что тот совершил нечто плохое или в чём-то помешал Жану, просто смерть этого человека была самым красивым, что заброшенный неудачник, подписавшийся быть анонимным вышибалой, мог вообразить. Крепкое, некрупное тело, острый взгляд, невозмутимое выражение лица — о, Жан видел перед собой скалу, непробиваемую и несгибаемую. Недоступную эмоциям, чувствам. Жан сполз со скамейки, расчёсывая шею, в блаженстве прикрыл глаза. Тысячи раз он представлял, как убьёт Ривая, как каменная маска наконец слетит, и в тёмных глазах отразится настоящая жажда жизни, неумолимая, прямая, кипучая, но всё будет бесполезно, и, придерживая вываливающиеся внутренности, он растянется на асфальте, теряя сознание, силы, жизнь. О, Жан подойдёт тогда так тихо и аккуратно, как только сможет, присядет рядом, потрогает ещё тёплую красную лужу, нежно перевернёт Ривая на спину и будет смотреть, как тот умирает. Потому что нет на свете ничего прекраснее для Жана Кирштайна, чем видеть, как сильное, упругое и мощное тело, похожее на неприметную пружинку, расслабляется, бессильное что-то сделать, как серые, умные, жёсткие глаза, которые он десятки раз видел, случайно сталкиваясь с Риваем на улице, закатываются, как наступает последняя агония, а потом, вслед за ней — тишина. Жана хвалили за жажду крови, спокойствие и размеренность. Жан готов разметать похвалы в пух и прах, лишь бы самому стать тем человеком, который убьёт Ривая. Он вскакивает с земли, порывисто, будто и не упал в изнеможении на скамейку полчаса назад, оглядывается по сторонам быстро, как хорёк, и снова бежит куда-то. Но теперь бег его целенаправлен, ноги мелькают скоро, дыхание размеренно и глубоко. Он сворачивает где-то возле безымянного проулка и ныряет в полутьму уличных лабиринтов.