Инктоберные джинсы марки levi's

В зале пригасили огни для очередного выступления, и до того, как началась музыка, воцарилось даже культурное нетерпение, будто в театре. Ривай хмыкнул в высокий бокал с мохито. Лёд и мята приятно освежили язык. Пилон как по волшебству втянулся в блестящий зеркальный пьедестал. Ривай отставил бокал. Сейчас он должен выйти. Первыми засияли блёстки, потом сверкнула пряжка на шортах, донёсся стук шагов, и дыхание ощутимо сжалось. Нетерпение достигло своей высшей точки, когда на освещённый пьедестал, единственное освещённое в зале место, в окружающей тьме схожее с алтарём, шагнула наконец фигура. Это был он, Жан Кирштайн собственной персоной, с коронной плутовской полуухмылкой, чертившей уголок в щеке, острым прищуром светло-карих глаз, неизменно выбритыми висками и затылком. Он был одной из здешних звёзд или, как это преподносилось клиентам, фениксов. О да, звездой он был ещё той, сверкал где положено и где нет. Особенно, где нет. Его ловкие умелые пальцы, унизанные посеребряными кольцами, раньше беспрепятственно залезали в карманы прохожим и тянули оттуда всё, что там ни лежало. Потом карманник попался на глаза закону, но был отпущен по, как выражался Ривай, пиздюковости, то бишь, малолетству. Опыт ли подсказал мальчишке залечь до поры до времени на дно, кто-то добрый ли присоветовал, а только на улицах стало на одного карманника меньше, и содержимое карманов прохожих доставалось другим. Следующим светящимся пьедесталом Жана стала официантская подработка. Тут шельмец развлекался в своё удовольствие: мешал блюда, подъедал, «случайно» забредал не туда, и как-то даже заимел компромат на владельца заведения. Будь он постарше, может, даже сел бы на его место, а так пришлось в срочном порядке делать ноги, прихватив все свои крохотные сбережения. Приключения бездомного неунывающего Оливера Твиста занимали Ривая, как нас занимает классика в жаркий летний день, когда приятная лень овладевает телом, и есть лишь два занятия: размышления великого автора или послеобеденный сон. Интерес к мальчишке также объяснялся тем, что тот вертелся на территории Ривая, а он был из тех людей, что предпочитают знать обо всём, что происходит вокруг, даже если напрямую их не касается. Итак, после скитаний, блужданий, случайных встреч и размолвок, украсивших ноги Жана примечательными мышцами, а спину парочкой витиеватых шрамов, его занесло, как муравья в муравейник, в один из клубов. Повертевшись там некоторое время, он понял, как можно быстро и неплохо зарабатывать, да там и остался. Шёл слух, что он даже преуспел в своём деле и стал кем-то вроде мастера. Ривай усмехнулся краем губ, следя за ладонями, скользившими по шее. Мальчишка упивался и игрался с залом, зная о своей неприкосновенности и смакуя её. Ему даже было легче, что лица зрителей оставались скрытыми, от жадных взглядов в нём просыпалось одно-единственное желание — бежать куда глаза глядят. Когда на пьедестал опустилась куртка, а за ней, мягко звякнув связкой пряжек, полетели шорты, Ривай понял, что представление скоро закончится. Он допил мохито, незаметно кивнул Майку и двинулся сквозь толпу в неприметный коридорчик между двумя экзотическими растениями в горшках. Там он свернул налево, спустился на пять ступенек вниз, повернул направо, открыл, оглянувшись по сторонам дверь, далее… Словом, путь его был недолог и пролегал в почти полнейшей темноте. В отличие от зала, здесь ковра не было, и стук туфель звучал, будто кто-то постукивал пальцем по дереву. Открыв последнюю, нужную ему дверь, Ривай оказался в достаточно просторной комнатёнке, заставленной различного рода предметами так, что из свободного пространства оставались лишь диван, отчасти поверхность стола, пара стульев, если убрать костюмы и кусочек пола аккурат перед дверью. Жан, раскатывающий по ноге капроновый чулок, лёжа на спине, прогнулся, услышав скрип двери, да так и замер. В глазах, подведённых чёрным карандашом, читалось любопытство и немалая толика тревоги. Ривай подпёр собой дверь и многообещающе хмыкнул. — К тебе есть дело, — начал он без вступления. От него не укрылось, как Жан сглотнул и как вздрогнули его пальцы, поправлявшие резинку. — Говорят, ты языком чесать любишь. — Нда? Кто ж это говорит? — Жан сел, стянул со стола ошейник и, покрутив, попытался защёлкнуть на шее. Ривай подошёл вплотную, расправил кожаную полоску с выпуклыми стразами и защёлкнул сам. Жан послушно наклонил голову, потом глянул искоса. — Знающие люди, — Ривай опёрся спиной о стол, Жан сел на диване к нему лицом. — Легавым подсобить решил? Жан хмыкнул, не понимая, о чём речь. Ривай неторопливо полез во внутренний карман пиджака, вынул пару фотографий. Жан пригляделся и отвёл глаза. — Ну как, вспомнил? — Ничего я им не помогал. — Правда что ли? — Что я, врать буду? — Положим, сейчас я тебе на слово поверю, — задумчиво кивнул Ривай, — А потом узнаю очень неприятные новости… Как тогда поступим? — Док за старое взялся, — со вздохом произнёс Жан, — Пытается подкопать под Розу, как я понял. Бровь Ривая чуть изогнулась, отсюда нужно было поподробнее. — Спрашивал, не знаю ли я, завозят ли в Розу чего-нибудь веселящего и кто за это отвечает… Я сказал, что не знаю и про Розу в первый раз слышу. Этот в первый раз слышащий продержался в Розе полтора года и именно оттуда был направлен с неплохими рекомендациями сюда, в Шину. — Под Розу, значит… Ещё что-нибудь? — Ещё спрашивал, не появлялся ли где-нибудь высокий человек в шляпе и с пистолетами. Я послал его, сказал, что в вестерн никогда не переодевался и не хочу. — Так. — И на этом всё, — пожал плечами Жан, опутывая себя тонкими ремешками. Ривай убрал его руки, затянул всё сам, коротко потрепал мальчишку по затылку. — Сегодня, сэр? — шёпотом спросил он, подаваясь вперёд. — В восемь тридцать, — ответил Ривай, щёлкая по любопытному носу, — До семи у меня будут дела. — С сэром Аккерманом-старшим? — И с ним тоже. — Да, мистер Смит просил передать вам привет, — лукавая усмешка заиграла на подкрашенных ярко-голубым губах. — В следующий раз, как танцевать ему будешь, набери в рот чего-нибудь и выплюни ему в лицо, договорились? Жан беззвучно расхохотался и проводил Ривая тёплым взглядом, полным сыновней нежности.