Вселенная, которую так и не забыли

Утро на Новой Земле всегда пахло свежестью после дождя. И неважно, оставалось ли небо ясным или над бескрайними полями собирались грозовые тучи, – в этом мире неизменно витал влажный аромат только что политого сада. Возможно, так было задумано. Возможно, кто-то все еще слишком крепко держался за воспоминания об Эдеме. Адам Янг стоял на вершине холма, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на горизонт. Перед ним золотилась высокая трава, колыхавшаяся под странным ветром, который не подчинялся никаким законам. Иногда он дул на восток. Иногда – вверх. Именно так реальность начинала терять устойчивость. Сначала сходил с ума ветер. Потом наступала очередь всего остального. – Становится хуже, – пробормотал Адам. В нескольких шагах позади него на плоском камне сидел Иешуа с таким невозмутимым видом, словно реальность снова не начинала рушиться. Он выглядел человеком, который слишком устал удивляться, но в нем по-прежнему теплился какой-то юный, невинный свет – нечто такое, что Адам находил странно трогательным. Одет он был просто: кремовая рубашка с закатанными до локтей рукавами и темные брюки, запыленные после дороги. Ветер мягко перебирал его волосы, пока он листал старый блокнот, испещренный картами и пометками. Картами мира. Картами прежнего мира… – Это не Она, – наконец произнес Иешуа, закрывая блокнот. – Это идет снизу. Адам усмехнулся. – Ну, это определенно звучит успокаивающе. На горизонте воздух вновь исказился. Словно кто-то прорвал невидимый лист бумаги. Посреди поля появилась черная линия – тонкая, дрожащая, живая. И тут же что-то внутри Адама откликнулось на нее: старая сила, годами погребенная под тихой человеческой жизнью, пробудилась, как старая рана, начинающая ныть перед переменой погоды. Он не хотел этого снова. Не хотел снова становиться Антихристом. Он слишком долго жил в покое – целые эпохи. Новая Земля не знала ни небесных войн, ни Ада, ни неизбежных пророчеств. Люди старели. Любили. Умирали, когда приходил их час. Вселенная существовала так, как и должна была существовать. Азирафель и Кроули позаботились об этом. И, пожалуй, именно поэтому Адам занервничал. Потому что если нашлось нечто достаточно сильное, чтобы потревожить мир, которого они желали, – мир, который Она построила, – то все могло обернуться по-настоящему плохо. Черная трещина слегка расширилась, и изнутри донесся звук – не рев, не голос. Кое-что пострашнее. Хор. Тысячи голосов шептали одновременно, и казалось, что звучат они сразу на множестве языков. Иешуа медленно поднял голову. Впервые с тех пор, как они оказались здесь, он выглядел по-настоящему испуганным. – Этого не может быть, – прошептал он. Адам обернулся. – Чего не может быть? Иешуа долго молчал. – Я думал, никого из них больше не существует. Земля содрогнулась. Трещина захлопнулась. Наступила абсолютная тишина. Ни ветра. Ни птичьего пения. Ни стрекота насекомых. На фоне предрассветных облаков осталась лишь черная линия – такая тонкая, что ее можно было принять за обман зрения. Крошечная ошибка в реальности. Что-то, что исчезло бы, стоило только моргнуть. Но Адам видел эту линию, как и Иешуа. Потому что существовали вещи, которые невозможно игнорировать, если ты помнишь прежнюю вселенную. Старую вселенную – настоящую, по крайней мере в глазах Адама и Иешуа. Ту, что сгорела, обратившись в ничто. Иешуа все еще смотрел на горизонт, пытаясь осмыслить увиденное. – Ну, это определенно было… – По-моему, нам хана. Кофе оказался отвратительным. Адам держал чашку обеими руками и смотрел в окно маленькой пустой забегаловки. Снаружи дождь мягко стучал по улицам Лондона, превращая отражения фонарей в золотистые мазки на мокром асфальте. Все выглядело нормально. Слишком нормально. И именно это пугало. – Я же говорил, что нам не следовало сюда приходить, – пробормотал он. Иешуа, сидевший напротив, рассеянно листал газету, которую уже минут двадцать как не читал. – Тебе нравится это место. – Оно нравилось мне сорок лет назад. – Ты до сих пор заказываешь одно и то же. Адам поморщился. Когда он впервые понял, что Бог действительно исчезла, то ощутил пустоту, превосходящую даже ту, что окружала его сейчас. Он не был уверен, жив он или мертв, и даже не знал, осталось ли у него тело, но сознание продолжало существовать и казалось, что именно оно одно и уцелело во всем бытии. Когда прежняя вселенная погибла, увлекая за собой Рай, Ад, пророчества, архангелов и все, что тысячелетиями определяло ход времени, за пределами реальности воцарилась немыслимая тишина. Словно из мироздания вырвали нечто основополагающее. Словно сама вселенная все еще надеялась услышать голос, который больше никогда не должен был прозвучать. Но он прозвучал. Мгновение спустя из пустоты донесся голос Иешуа – далекий, растерянный, словно сам Иешуа еще не успел понять, что произошло. Адам до сих пор хорошо это помнил. Абсолютная пустота. Бесконечная тьма. Остатки погибающей вселенной, дрейфующие вокруг них, словно пепел в черной воде. И тогда Иешуа произнес: – Она все еще здесь. Адам не мог его видеть. Собственно, он вообще ничего не мог видеть. – Кто все еще здесь? Голос снова прозвучал в темноте: – О… ну, ты понимаешь… Она… Адам толком не понял, что это должно было значить, но в тот момент просто обрадовался тому, что не остался один в этой огромной пустоте. – Хм. Полагаю, нас не представили друг другу… После короткой паузы голос ответил: – Думаю, что нет… Приятно познакомиться. Меня зовут Иешуа. – Привет. Меня зовут Адам. Тишина снова вернулась – какая-то… необъятная. Адам не знал, сколько прошло времени. Может быть, секунды. Может быть, века. Время словно текло неправильно, как вода, которую пытаешься удержать в ладонях. Но одно он знал наверняка: Иешуа все еще был рядом. Адам не мог его видеть, но самого ощущения чужого присутствия хватало, чтобы пустота не поглотила его окончательно. – Так… – пробормотал наконец Адам. – Мы что, мертвы? Ответ прозвучал не сразу. – Не знаю. Это настораживало. – Ты производишь впечатление человека, который обычно знает такие вещи. В темноте послышался тихий смешок. – Не обязательно. Хотя кое-что я, наверное, могу понять. Вообще-то, мне всегда кто-то помогал. Не знаю, Она ли, но… Адам нахмурился. – Погоди-ка… Ты сказал «Она». Иешуа умолк. – Когда ты говорил о Боге, это звучало так, будто ты знаешь Ее… Снова повисла тишина. – О нет. Иешуа вздохнул. – Да… Полагаю, наше знакомство только что стало немного сложнее. – Насколько сложнее? – Довольно-таки. По спине Адама пробежал холодок, потому что в этом голосе было что-то знакомое. Не на личном уровне – глубже, как воспоминание, отпечатавшееся в самих костях. – Ты, должно быть, шутишь… – медленно произнес он. – Ты тот самый Иешуа? Тьма молчала несколько секунд. – Да. Адаму захотелось потерять сознание. Если бы у него было тело, он бы наверняка так и сделал. Он прекрасно знал, кто он такой и для чего появился на свет. Да, он был еще совсем ребенком, когда ему пришлось с этим смириться, но с тех пор прошло достаточно времени, чтобы наконец принять себя. Он был чертовым Антихристом (хотя это звание ему никогда не нравилось), а Иешуа, по идее, должен был быть как минимум его величайшим врагом. Но сейчас Адам испытывал лишь облегчение от того, что в этой бескрайней пустоте наконец нашелся кто-то столь же – а возможно, и куда более – странный и пугающе невероятный, с кем можно было поговорить. – ИИСУС ХРИСТОС? – Обычно люди не произносят мое полное имя с таким неподдельным ужасом. – ТЫ И ЕСТЬ ИИСУС ХРИСТОС?! – Ну… технически… – И ТЫ ЗДЕСЬ, СО МНОЙ?! – Да. Адам переваривал услышанное ровно три секунды, прежде чем пришел к самому худшему выводу из всех возможных. – Ох… дело совсем дрянь. – Что именно тебя так встревожило? – То, что Сын Божий все еще существует после конца вселенной! – А… – «А» – ЭТО НЕНОРМАЛЬНАЯ РЕАКЦИЯ! Иешуа тихо рассмеялся. В этом смехе слышалось искреннее смущение, словно он и сам считал происходящее серьезной проблемой. Пустота вокруг них едва заметно дрогнула. Адам почувствовал, как в бесконечной дали что-то пришло в движение. Что-то огромное. И впервые понял, что тьма вовсе не была пустой — там оставались следы. Обломки. Осколки прежней вселенной, медленно дрейфующие, словно пепел над бескрайним океаном. Ему почудилось, будто где-то вдали медленно раскрылись гигантские крылья. Он услышал голоса. Тысячи голосов. А потом снова наступила тишина. – Что происходит? – тихо спросил он. Иешуа ответил не сразу. – Мне кажется… вселенная закончилась прежде, чем успела закончиться окончательно. Это не имело никакого смысла. – Ужасно неуклюже сформулировано. – Знаю. – И что это значит? На этот раз голос Иешуа прозвучал словно издалека и в нем стало еще больше печали. – Это значит, что что-то осталось незавершенным, что-то не хочет исчезать окончательно. И это не мы. Где-то вдалеке Адам услышал едва различимый треск. И увидел совсем маленький разлом, но его хватило, чтобы сквозь него пробился свет – теплый золотистый, пронзивший черную пустоту, словно игла проколола ткань. И тогда Адам увидел их. Два силуэта, державшиеся за руки и едва заметно светившиеся посреди умирающей вселенной. Они смотрели только друг на друга. В последний раз… Трещина стала еще шире. И прежде чем голоса снова поглотила тьма, Адам услышал последние слова. Они прозвучали сквозь слезы и бесконечную любовь. – Пусть на этот раз они будут свободны. А потом свет взорвался. И вселенная началась заново. Новая вселенная родилась в тишине. Не было ни небесных труб, ни торжественного: «Да будет свет», ни ангельских хоров, воспевающих сотворение мира. Только взрыв. Неистовый. Прекрасный. Невообразимо яркий. Адам наблюдал за ним, находясь одновременно нигде и повсюду. Черная пустота разорвалась в одно невозможное мгновение, и время снова пришло в движение. Материя. Свет. Гравитация. Звезды вспыхивали крошечными огнями среди бесконечной тьмы. Иешуа по-прежнему был рядом. По крайней мере, Адам чувствовал его присутствие. Долгое время они оба молчали – не потому, что им нечего было сказать, а потому, что наблюдали, как вселенная училась существовать. Очень скоро время перестало что-либо значить. На их глазах целые галактики рождались и умирали, сменяя друг друга, словно волны. Однажды Адам попытался их сосчитать, но сдался через несколько миллионов лет. Иногда они разговаривали, иногда нет. Иешуа, казалось, больше всего завораживали мелочи: туманности причудливых очертаний, планеты, целиком скованные льдом, звездные системы, распадавшиеся прежде, чем успевали обрести устойчивость. Сам же Адам почти все время думал только о Земле, о своей Земле. Он понимал, что ее больше нет, но иногда ему все равно чудился лай Пса, не настоящий – всего лишь воспоминание, случайный осколок памяти, внезапно всплывавший посреди безбрежного космоса. Смех Брайана. Громкий голос Пеппер, отчитывавшей кого-то. Уэнслидейл, как всегда, говорящий слишком быстро. Мама звала Адама ужинать. Отец снова пытался починить что-то, в чем совершенно не разбирался. Адам помнил тот самый миг, когда они исчезли — мгновение, в которое вселенная свернулась сама в себя, а звезды одна за другой начали гаснуть. Он бросился к ним, словно это еще могло что-то изменить, словно расстояние по-прежнему имело значение. Но успел увидеть лишь, как их тела превращаются в свет. А потом не осталось ничего. Об этом он никогда не говорил с Иешуа, потому что Иешуа тоже потерял всех, просто иначе. У него было время попрощаться, время принять смерть друзей, время смириться с тем, что рано или поздно исчезнет каждый человек, которого он любил. У Адама этого времени не было, у него все отняли за считаные секунды. Когда они впервые снова столкнулись с жизнью, Иешуа заплакал. Это были даже не люди – лишь простейшие организмы, плававшие в первобытном океане молодой планеты, – но это все равно была жизнь. Вселенная пыталась еще раз. – Посмотри, – прошептал Иешуа, улыбаясь сквозь слезы. Адам ничего не ответил. Внутри у него что-то надломилось или, наоборот, встало на место. Он так и не понял. Прошли миллионы лет, прежде чем появились люди. На этот раз не было ни Эдема, ни ангелов, наблюдавших за ними, ни демонов, искушавших их, ни божественной руки, направлявшей развитие мира. Человечество просто возникло – хаотичное, случайное и прекрасное. Они наблюдали за первыми поселениями с вершины холма, пока ветер шевелил высокую траву, и именно тогда, впервые за бесчисленные века, у них снова появились тела. Настоящие, человеческие тела. В тот день Адам долго рассматривал собственные руки. Казалось нелепым снова дышать, чувствовать биение сердца, испытывать голод и желание спать. Иешуа привык быстрее. Он вообще принимал существование с какой-то обезоруживающей легкостью. – Как думаешь, нам стоит вмешаться? – спросил Адам однажды ночью, когда они смотрели на маленькое человеческое поселение, мерцавшее огнями костров. Иешуа покачал головой. – Не думаю, что в этом наше предназначение. – Тогда в чем же оно? Некоторое время они молчали. – Может быть, просто жить. Так они и прожили среди людей несколько столетий, прежде чем решили начать записывать воспоминания. Идея принадлежала Иешуа. Однажды на рассвете Адам застал его за столом, заваленным листами бумаги. Перед ним лежала чистая страница. – Что ты делаешь? – Не хочу их забыть. Эти слова задели Адама сильнее, чем он ожидал, потому что сам он никогда даже не задумывался, что такое возможно. Он почему-то был уверен, что они будут помнить вечно, но новая вселенная продолжала жить, века сменяли друг друга, и воспоминания постепенно отдалялись, становясь похожими на сны. Адам сел напротив. – Я даже не знаю, с чего начать. – Я тоже. В первую ночь они записывали имена. Просто имена. Тысячи имен: людей, ангелов, демонов, городов, мест, которых больше не существовало. Адам вывел «Пес» с такой силой, что сломал ручку. Иешуа сделал вид, что ничего не заметил. Со временем имена превратились в истории. Они описывали Рай, Ад, Апокалипсис, который так и не случился. Иешуа наконец рассказал Адаму, что произошло на самом деле. Они записывали все, что помнили. Все, что знали. Все, что когда-либо слышали от других. Падение Люцифера. Шелест ангельских крыльев, раскрывающихся за спиной. Книжные магазины. Дороги. Песни Queen, которые каким-то необъяснимым образом неизменно звучали в черной Бентли. И их. В конце концов все неизменно возвращалось к ним – к ангелу и демону. Адам и сам не понимал почему. Может быть, потому, что они оказались последними, кто выбрал любовь, когда все остальные выбрали разрушение. Может быть, потому, что новая вселенная существовала благодаря им. А может быть, потому, что Адам просто не мог позволить им исчезнуть окончательно. – Как думаешь, кто-нибудь когда-нибудь это прочтет? – спросил он однажды. Иешуа посмотрел на исписанные страницы. – Это неважно. – Тогда зачем мы продолжаем писать? Иешуа провел пальцами по листу. – Потому что это все, что от них осталось. Адам посмотрел на горы, темневшие вдали. Новый мир продолжал расти. Города возникали и исчезали. Люди любили, воевали, пели, жили дальше. А в маленьком доме, затерянные среди книг и старых бумаг, двое последних свидетелей прежней вселенной продолжали писать, чтобы прошлое не умерло во второй раз. Кафе в то утро было почти пустым. Мерный стук дождя по окнам смешивался с приглушенным гулом разговоров и шипением кофемашины за стойкой. Все казалось обычным. Слишком уж обычным. Адам это ненавидел. Он держал чашку обеими руками и смотрел на залитую дождем улицу. Лондон жил своей жизнью. Люди торопились под зонтами, автобусы разрезали лужи, кто-то смеялся, безуспешно пытаясь прикурить под дождем. И все же несколько часов назад небо раскололось. Адам все еще ощущал это. Черная трещина над облаками просуществовала меньше десяти секунд, но этого хватило. В воздухе осталось что-то неправильное. Это был не страх, а скорее тоска. Будто вселенная вспомнила о чем-то, что причиняло ей боль. Напротив него Иешуа медленно перелистывал черный блокнот. Исписанные от руки страницы давно превратились для них в талисман. Иногда казалось, что достаточно открыть его – и на несколько мгновений они снова окажутся дома. Сегодня это не помогало. – Такого раньше не случалось, – сказал Адам. – Нет. За миллионы лет после рождения новой вселенной они ни разу не сталкивались с настолько явным разрывом. Бывали аномалии. Небольшие, почти незаметные. Люди видели во сне места, которых никогда не существовало. Одни и те же песни возвращались спустя века. Дети говорили на мертвых языках. Адам и Иешуа привыкли считать это затянувшимся эхом прежнего мира, хотя ни один из них не мог объяснить происходящее. Прежняя вселенная была мертва. Должна была быть мертва. Они видели, как она исчезала. Видели, как одна за другой гасли звезды, пока реальность сворачивалась внутрь себя, словно лист бумаги, сгорающий от краев к центру. Ощущали тишину, наступившую после. Ту необъятную пустоту, в которой даже Бог перестала отвечать. Ничего не должно было сохраниться. И все же отголоски продолжали появляться – маленькие ошибки, словно новая вселенная унаследовала воспоминания, которые ей не принадлежали. А еще были лица. Слишком много лиц. Адам давно научился отводить взгляд, когда это происходило: мужчина с глазами Ньютона Пульсифера в метро… маленькая девочка, смеющаяся точь-в-точь как Пеппер… пожилая женщина с улыбкой Трейси. Эхо… Конечно, это были не те же самые люди. Адам это знал. Но сходства хватало, чтобы каждый раз причинять новую боль. Однажды Иешуа попытался это объяснить. – Может быть, у существования есть свои шаблоны, – сказал он тогда. – Может быть, некоторым людям всегда суждено найти друг друга. Ответ Адаму не понравился. Если вселенная действительно что-то помнила, значит, прежний мир исчез не полностью. В конце концов, они с Иешуа все еще существовали. Но ведь они не должны были уцелеть. Все остальное исчезло: Рай и Ад, архангелы и демоны, пророчества, сама божественная рука, некогда направлявшая творение. Даже от Бога осталось лишь эхо за пределами реальности. И все же они оба были здесь. А значит, что-то все-таки пережило конец прежней вселенной. Иногда Адам спрашивал себя, пережили ли они конец вселенной на самом деле или стали чем-то иным – шрамами, осадком, ошибками, которые новая вселенная так и не сумела стереть. Потому что Иешуа был сыном божества, которого больше не существовало, а Адам оставался Антихристом даже во вселенной, где никогда не существовал Сатана. Логики в этом не было. И все же между двумя мирами сохранялась преемственность. Словно страницу вырвали из старой книги и вклеили в новую. И если они существовали, значит, прежняя вселенная не погибла окончательно. Возможно, она просто оказалась погребена под всем остальным: новыми звездами, новым человечеством, самой реальностью. Новая вселенная не сменила старую. Она выросла поверх нее, как новый слой краски, скрывающий прежний рисунок, который все еще можно различить при правильном освещении. Адам снова посмотрел на дождевые капли, ползущие по стеклу. То, что возникло этим утром, ощущалось именно так: будто в привычной картине мира лопнула тонкая пленка, и сквозь нее проглянуло что-то очень старое. И самое странное – в этом не было угрозы, а только ностальгия. Будто утраченная вселенная пыталась вернуться домой. Если сама вселенная помнила прежний мир, что же еще пережило его гибель? Трещина была настоящей. Не ощущением. Не сном. Не невозможным совпадением. Подлинным разрывом, расколовшим небо. Но почему-то она казалась… знакомой. Адам положил руки на стол. – Это ощущалось по-другому. Иешуа поднял глаза. – По-другому как? Адам помолчал. Подобрать слова было непросто. Трещина не ощущалась враждебной: не Ад, не присутствие Сатаны, не эхо войны между Раем и Адом. От нее исходила глубокая, почти непереносимая печаль, словно сама реальность скорбела о чем-то утраченном. – Грустно, – наконец сказал он. Иешуа опустил взгляд на блокнот. – Да. Адам следил за каплями дождя, стекающими по стеклу, стараясь не думать о тяжести, поселившейся внутри, потому что было кое-что, о чем ни один из них не хотел говорить вслух. Новая вселенная постепенно приближалась к той же временной точке, до которой когда-то дошла прежняя: те же города, то же человечество, те же закономерности. Даже некоторые люди начинали напоминать тех, кто жил раньше. Вселенная повторяла саму себя, словно по привычке. – Как думаешь, еще могут оставаться следы? – спросил Адам. Иешуа поднял голову. – От прежней вселенной? Адам кивнул. – Может быть она исчезла не полностью? Может быть, какие-то ее части все еще пытаются существовать? Иешуа ответил не сразу. И этого оказалось достаточно, чтобы Адаму стало не по себе, потому что если Иешуа колебался, значит, он думал о том же самом. Дождь застучал сильнее. Свет в кафе мигнул. Один раз. Потом второй. А затем мир сдвинулся. Не физически, но будто сама реальность на мгновение потеряла опору. Разговоры оборвались. Шум дождя исказился. Лампы загудели. А прямо за окном снова появилась трещина. Огромная черная трещина. Она висела над улицей, словно разрез в самом воздухе. Адам выронил чашку, кофе растекся по столу. Но никто вокруг не отреагировал. Официантка продолжала протирать стаканы. Люди разговаривали. Мужчина читал газету, как будто вселенная только что не раскололась у них на глазах. – Они этого не видят? – прошептал Адам. – Похоже, нет, – ответил Иешуа. Трещина задрожала. И в тот же миг Адам что-то почувствовал. Это было воспоминание. Но не его собственное. Теплый книжный магазин… Растения… Запах старых книг… Тихая музыка… Мягкий смех посреди ночи… И такая сильная тоска, что защемило сердце… Трещина слегка расширилась, и внутри нее появились силуэты: две размытые фигуры, сидящие рядом, один читал, другой спал, прислонившись к его плечу. Адам застыл. – Этого не может быть… Иешуа смотрел на трещину, заметно побледнев, потому что он видел то же самое. Свет снова замигал. Окна задрожали. И всего на мгновение вид за окном перестал быть улицами Лондона. Вместо него появился книжный магазин. Тот самый… Адам узнал бы его в любой вселенной. Полки. Лампы. Растения у окон. И ангела за прилавком, улыбающегося чему-то своему. А напротив – демона, делающего вид, что он не пялится на ангела. Изображение исчезло. Трещина закрылась. И мир мгновенно вернулся на место. Стук чашек, звук дождя, разговоры вокруг. Будто ничего и не произошло. Адам медленно выдохнул. Иешуа не отрывал взгляда от окна. – Воспоминания пытаются вернуться, – тихо сказал он. – Нет. – Адам покачал головой. – Это были не воспоминания. Впервые за очень долгое время он испытал настоящее смятение, Потому что не сомневался в увиденном. Это было не видение. Не игра воображения. Это было окно. И на несколько секунд он снова увидел прежнюю вселенную. Иешуа крепче сжал блокнот в тот же миг, как трещина исчезла. Небольшой черный черный предмет выглядел почти нелепо. Потертый по краям, распухший от вложенных между страницами листков, испачканный чернилами и исписанный заметками, сделанными за целые века. Обычный блокнот. И все же он казался Адаму едва ли не самым странным предметом во всей вселенной. Потому что это было все, что осталось от прежней вселенной. Никакой магии, никакой божественной силы, никаких небесных реликвий – только воспоминания. Тысячи и тысячи воспоминаний, записанных от руки, чтобы не дать им исчезнуть. Адам до сих пор помнил первую страницу и первую строку: «Если кто-нибудь когда-нибудь найдет это…» Они начали писать его тысячи лет назад, когда люди только учились строить города. Сначала были лишь имена – люди, которых они отказывались забывать. Но чаще всего страницы приводили к одним и тем же двум именам. Азирафель и Кроули. Иногда они становились сердцем очередной истории, иногда оставались едва заметной тенью между строк. Но присутствовали всегда, словно даже память вселенной не желала их разлучать. Адам заметил, что руки Иешуа слегка дрожат. – Что-то не так? Иешуа ответил не сразу, не сводя взгляда с черной обложки. – Трещина появилась сразу после того, как я открыл эту страницу. Адам нахмурился. – Какую страницу? Иешуа повернул блокнот к нему. И тут Адам замер. Он сразу узнал этот почерк. Изящный, аккуратный, с легким наклоном вправо. Он не принадлежал ни ему, ни Иешуа. Азирафель. Страница была исписана торопливыми заметками, оставленными между строчками, которые они сами когда-то написали, пытаясь сохранить все, что помнили, прежде чем время начнет это стирать. В книжном магазине пахло какао и старой пылью всякий раз, когда шел дождь. Кроули притворялся спящим только для того, чтобы слушать, как я читаю. Бентли никогда не включала ту песню, которую от нее ожидали. Под этими строчками виднелась еще одна запись, более поздняя, сделанная рукой Иешуа. «Если эта вселенная была построена на руинах прежней, то, возможно, воспоминания – это не просто воспоминания». Свет в кафе снова мигнул. Адам и Иешуа одновременно подняли головы. На этот раз ничего не произошло, но воздух сгустился, как перед грозой. Адам снова посмотрел на блокнот. – Думаешь, это связано с разломами? Иешуа провел пальцами по странице. – Не знаю. – Но подозреваешь, что да? Несколько секунд Иешуа молчал. – Когда реальность открылась… мне показалось, будто она на что-то откликнулась. Адам тоже это почувствовал: необъяснимую близость, узнавание и тихую тоску. Разлом не казался вторжением, скорее он был воспоминанием, пытающимся найти дорогу домой. Адам снова посмотрел на страницу, исписанную Азирафелем. Чернила выглядели странно – темнее, свежее, словно высохли всего несколько минут назад. – Иешуа. Мы записали это века назад. – Да. – Тогда почему выглядит так, будто это написали только что? Дождь продолжал стучать по стеклу. И тут вдруг блокнот раскрылся сам собой. Страницы стали быстро перелистываться, сменяя одна другую, и у Адама заколотилось сердце. Такого раньше не случалось никогда. Блокнот всегда оставался просто блокнотом – отчаянной попыткой сохранить память о погибшей вселенной, и ничем больше. По крайней мере, до этого момента. Страницы замерли. Только что это был чистый лист, а затем на бумаге начали проступать чернила. Ты, как обычно, не смог удержаться Адам застыл. Иешуа тоже неподвижно смотрел на страницу. Под первой строчкой медленно появились новая: Честно говоря, ангел, я был уверен, что рано или поздно кто-нибудь это заметит Казалось, весь мир замер. Потому что это были не воспоминания. Такого просто не могло быть. Воспоминания не отвечают.