Вселенная, которую так и не забыли

Глава 5. Да будет свет Кроули молча смотрел на ангела, залитого золотистым светом сада, и впервые за очень долгое время понимал: мир перестал подталкивать их вперед. Исчезли невидимые часы, отсчитывавшие секунды до очередной катастрофы; больше не сыпались с Небес приказы, похожие на клинки, замаскированные под долг; не звучали из Ада вечные обещания кары. Воздух пах влажной травой, теплой землей и спелыми яблоками, мягко покачивавшимися над их головами, и все было настолько непривычно безмятежным, что Кроули не понимал, что с этим делать. Потому что после шести тысяч лет, проведенных среди побегов, полуправд и прощаний, которые всегда казались неизбежными, он вдруг понял нечто, потрясшее его сильнее любой небесной войны: теперь он мог быть рядом с Азирафелем, не содрогаясь от мысли, что уже через секунду снова его потеряет. И, боже… Азирафель по-прежнему смотрел на Кроули с той сокрушительной нежностью, которая всякий раз делала вселенную немного менее жестокой. Будто вся боль, все разрушение и все века одиночества могли отступить, пока ангел смотрел именно так. Кроули осторожно поднял руку и коснулся щеки Азирафеля, словно какая-то часть его все еще не могла до конца поверить, что теперь ему позволено прикасаться к нему без страха, что мир тут же попытается снова его отнять. Но Азирафель не отстранился. Он никогда не отстранялся. По-настоящему – никогда. И тогда Кроули преодолел последние несколько дюймов между ними. Поцелуй был нежным. Таким нежным, что становилось больно. Медленным, теплым. В нем не было отчаяния, не было страха, не было той лихорадочной потребности вцепиться друг в друга, пока все снова не рухнуло. Это не был поцелуй, рожденный паникой или мольбой. Это было нечто куда более глубокое. Нечто, выстроенное медленно за шесть тысяч лет слишком долгих взглядов, совместных ужинов под видом обыденности, невозможных спасений, рук, едва соприкасавшихся во время прогулок, и бесчисленных «береги себя», которые всегда значили гораздо больше. Кроули почувствовал, что существование наконец перестало быть чем-то мучительным. Когда они отстранились, ни один не отодвинулся далеко. Они так и остались в паре дюймов друг от друга, дыша одним воздухом под древними ветвями яблони, словно даже молчание между ними наконец научилось чувствовать себя в безопасности. Азирафель все еще мягко улыбался, и глаза его сияли таким теплом, что Кроули вдруг понял: больше не может удерживать привычную защиту. – Ангел… Слово прозвучало тише обычного, как-то неуверенно. Кроули ненадолго отвел взгляд и впервые за очень долгое время позволил старой вине заговорить, не пряча ее за сарказмом или кривой усмешкой. – Прости меня. Азирафель удивленно посмотрел на Кроули, уловив печаль в его голосе. – За что, дорогой? Кроули выдохнул, будто эти слова были слишком тяжелыми. – За тот последний поцелуй. Между ними сразу повисло молчание – мягкое, но наполненное воспоминаниями, которые до сих пор причиняли боль, несмотря на все случившееся с тех пор. На этот раз Кроули заставил себя выдержать взгляд Азирафеля. – Я не должен был делать этого только ради того, чтобы убедить тебя остаться, – пробормотал он. – Я не должен был превращать такое… в прощание. – Он ненадолго замолчал. Вина никуда не исчезла. Она прожила с ним слишком долго, чтобы отпустить его так просто. – Я просто до смерти боялся снова тебя потерять. И плохо соображал. Я… я не мог этого вынести. Потому что Кроули помнил тот миг в точности. Помнил отчаяние, жегшее горло, невыносимый страх видеть, как Азирафель уходит на Небеса, которые никогда по-настоящему его не заслуживали. Помнил, как пытался вложить всю любовь, скрываемую веками, в нечто достаточно сильное, чтобы его остановить. И до сих пор ненавидел себя за то, что сделал это именно так. Но Азирафель ответил не словами. Вместо этого он взял лицо Кроули в ладони с бесконечной бережностью, словно держал что-то драгоценное и хрупкое. А потом снова поцеловал его. Медленно. Нежно. С такой мягкостью, что Кроули почувствовал, как уходит что-то, долгие годы не позволявшее ему дышать свободно. Азирафель целовал его так, словно хотел лишить то воспоминание всей его горечи. Словно пытался переписать тот день заново и взять за руку перепуганного демона, который был уверен, что вот-вот потеряет навсегда своего ангела. Когда он чуть отстранился, то мягко прижался лбом ко лбу Кроули и улыбнулся с печальной нежностью. – Нет, дорогой, – прошептал он, и голос его лишь слегка дрогнул. – Это мне следует просить прощения. Кроули нахмурился, сбитый с толку, а Азирафель на мгновение прикрыл глаза, прежде чем продолжить. – Потому что я не сумел сказать тебе тогда, как сильно тебя люблю. И это заставило сердце Кроули замереть. Азирафель перевел дыхание, и пальцы его едва заметно дрогнули на щеках демона. – Ты протягивал мне все свое сердце… а я все еще пытался спасти систему, которая слишком долго причиняла боль нам обоим. Я все еще верил, что смогу починить то, что никогда по-настоящему не желало быть к нам добрым. – Он открыл глаза и посмотрел на Кроули с такой любовью, что тот вдруг почувствовал, как к глазам подступают слезы. – И все же ты выбрал меня. Кроули мягко покачал головой, не в силах вынести того, как Азирафель говорил о нем так, будто он был храбрым, тогда как на самом деле им двигало лишь отчаяние. – Ангел… Но Азирафель продолжил прежде, чем Кроули успел его остановить. – Я должен был сказать тебе, что люблю тебя. Что любил уже тогда. Что любил тебя очень давно. Ветер тронул листву над ними, наполняя тишину мягким древним шёпотом. Кроули смотрел на ангела так, словно всё ещё не вполне знал, что делать со столькими истинами, выложенными разом, со столькими веками любви, наконец названной вслух. Потом Азирафель улыбнулся, и лицо его озарилось так, что, казалось, могло осветить весь сад. – Думаю, я влюбился в тебя в тот самый первый раз, когда увидел, как ты создаёшь звёзды. Кроули издал короткий смешок, совершенно обезоруженный этими словами. – Это было очень давно. Азирафель медленно провёл большим пальцем по щеке Кроули, глядя на него так, словно всё ещё видел того гордого, лучезарного ангела, что наполнял пустоту новорождёнными галактиками просто потому, что считал их прекрасными. – Знаю, – прошептал он. – И всё же… вот мы здесь… вместе. Кроули наконец тоже рассмеялся, как смеётся тот, кто никогда по-настоящему не верил, что заслуживает чего-то столь прекрасного. А потом снова прижался лбом ко лбу Азирафеля, закрыв глаза. И на этот раз, когда они снова поцеловались, между их губами не пряталось никаких прощаний. Только любовь. Наконец – только любовь. Азирафель всё ещё держал лицо Кроули в ладонях, пока тёплая тишина сада снова медленно обвивалась вокруг них, словно даже сам мир понимал, что с этим мгновением следует обращаться бережно. Между ними больше не осталось ни напряжения, ни слов, застрявших за сжатыми зубами, ни чувств, которые они столько лет удерживали из страха сломать что-то слишком хрупкое. Всё, о чем они когда-то избегали говорить, наконец оказалось произнесено без единого слова – с той честностью, что приходит слишком поздно и все же именно тогда, когда становится возможной. Азирафель мягко погладил щёку Кроули большим пальцем, глядя на него с безмерной нежностью. – Прости, что не сказал тебе раньше. Кроули тут же приоткрыл губы, чтобы перебить, но Азирафель мягко покачал головой, не дав ему этого сделать. – Нет… позволь мне сказать это сейчас. И Кроули умолк. Потому что в голосе Азирафеля было что-то иное. Он всё ещё был мягким, всё ещё тёплым, но больше не дрожал от сомнения или страха. Он звучал ровно. Спокойно. Как у того, кто наконец перестал убегать от собственных чувств. – Я очень долго верил, что если сумею починить Небеса… если сумею всё изменить… то, быть может, помогу создать лучший мир. Мир, достойный тебя. Кроули замер. Потому что вдруг он понял нечто ужасное и прекрасное разом: Азирафель никогда не пытался спасти Небеса потому, что любил их больше него. Он пытался спасти их потому, что верил – Кроули заслуживает чего-то лучшего, чем вселенная, способная обращаться с ним как с чудовищем. Азирафель издал короткий, печальный смешок при виде выражения на лице демона. – Полагаю, я так и не понял, что тебе никогда не нужно было, чтобы вселенная была совершенной. – Он чуть опустил взгляд, прежде чем добавить почти шёпотом: – Тебе нужно было лишь, чтобы я выбрал тебя. Ветер мягко прошёл сквозь ветви над ними, заставляя золотистый свет плясать на их лицах. Несколько секунд Кроули смотрел на Азирафеля, не говоря ни слова, словно всё ещё пытался постичь, как такое возможно – чтобы кто-то любил его так безоговорочно. Словно какая-то часть его всё ещё ждала, что вот-вот обнаружится: это жестокий сон, и сейчас он снова проснётся в одиночестве. Потом он тихонько фыркнул. – Что такое? Кроули медленно покачал головой, пока по лицу его расползалась улыбка – медленная, тёплая, всё ещё чуть недоверчивая. – Ну… Он слегка пожал плечами. – Технически твой план «создать мир получше для Кроули» в итоге привёл к полному уничтожению вселенной. Глаза Азирафеля театрально расширились. А в следующее мгновение он разразился таким искренним, неожиданным смехом, что даже согнулся, пытаясь перевести дыхание. Этот смех тотчас наполнил сад – теплый, звонкий, по-настоящему живой, – и Кроули почувствовал, как в груди разливается тепло. Потому что за долгие века он слишком часто видел, как Азирафель прячет страх за неизменно вежливой улыбкой, как, выбившись из сил, все равно продолжает нести на плечах груз долга, словно не умеет иначе. И потому слышать его таким – смеющимся свободно, без оглядки, без привычной осторожности – было одним из самых драгоценных мгновений, которые только могла подарить вечность. – Нельзя такое говорить сразу после романтического признания! – Я просто объективен, ангел. – Кроули! – Слушай, статистически попытки усовершенствовать небесные системы явно имеют сомнительный процент успеха. Азирафель всё ещё смеялся. – Это было ужасно. – Но смешно. – Немножко смешно. Кроули мягко улыбнулся, глядя на вот такого ангела. Свободного. По-настоящему свободного. Никакого страха, спрятанного за смехом. Никакой вины, вплетённой в каждое слово. Никаких Небес, дышащих в затылок и напоминающих, кем он обязан быть. Только Азирафель. Его ангел. А потом лицо Кроули чуть переменилось, став мягче. – Хотя… по правде говоря… Он медленно взял одну из ладоней Азирафеля в обе свои и бережно держал её, словно всё ещё с трудом верил, что теперь ему дозволено делать это открыто, ни от кого не таясь. – Новая вселенная и вправду кажется куда лучше. Азирафель смотрел на него молча, пока Кроули продолжал с той маленькой кривой улыбкой, что появлялась всякий раз, когда он пытался замаскировать огромные чувства за юмором. – Никаких Армагеддонов. – Это да. – Никто не пытается зашвырнуть меня в пустоту на веки вечные. – Определённо улучшение. – И ты наконец здесь, со мной. Между ними снова повисло молчание. Но это больше не было неловкое молчание недосказанного. Это было нечто тёплое. Безмятежное. Безопасное. Та тишина, что существует лишь после того, как двое наконец перестают гадать, не уйдёт ли другой. Азирафель мягко сжал ладонь Кроули в своих и улыбнулся безмерной нежностью. – Я всегда был с тобой, дорогой. Кроули посмотрел ему прямо в глаза. И Азирафель увидел в них все века любви, ожидания, терпения и упрямой надежды, которой Кроули никогда не давал умереть по-настоящему. – Да, – пробормотал Кроули с лёгкой улыбкой. – Но теперь ты больше не боишься остаться. Азирафель почувствовал, как что-то внутри него наконец встало на своё место. Потому что после шести тысяч лет послушания, вины, расстояний и прощаний это наконец стало правдой. А потом они говорили. Боже, они наконец-то говорили! Впервые за шесть тысяч лет они перестали кружить вокруг собственных чувств, точно те были чем-то слишком опасным, чтобы коснуться их напрямую. Не было больше тщательно расставленных иронических колкостей, призванных увести в сторону неудобные разговоры, не было натянутых улыбок, прячущих страх, не было молчаний, отяжелённых всем тем, что они так и не осмелились произнести вслух. Не было Небес, что следили за ними сверху в ожидании показательных кар. Не было демонов, подслушивающих за дверьми. Не было пророчества, грозящего уничтожить вселенную, если они позволят себе чувствовать слишком сильно. Были только они. Сидящие под старой яблоней, пока звёзды медленно начинали загораться над садом, словно сам космос на этот раз хотел придвинуться чуть ближе, чтобы послушать. Они говорили обо всём. Об Эдеме. О том первом разе, когда они вместе шли под дождём, пока грязь липла к их одеяниям, а Азирафель всё притворялся, будто ему это не нравится. Кроули вспомнил, как ангел запрокинул лицо к небу в совершенном восхищении, дивясь чему-то столь простому, как дождь, впервые падающий на мир. Азирафель ответил мягким смешком и признался, что на самом деле половину времени глядел на Кроули, а не на дождь. Они говорили о Риме. О Шекспире, который подозрительно часто уходил с их ужинов с парой удачных идей. О Париже, о танцах и нелепых спорах из-за слишком дорогих вин. Обо всех тех веках, в которые они делали вид, будто просто продолжают случайно натыкаться друг на друга, словно вся вселенная не вращалась вокруг них уже очень долгое время. Говорили они и о страхе. Кроули признался, что до сих пор помнит в точности, каким был голос Азирафеля, когда тот наконец впервые протянул ему святую воду. Дрожащим, встревоженным… как у того, кто отдаёт нечто способное уничтожить Кроули, отчаянно стараясь верить, что воспользоваться этим ему никогда не придётся. Азирафель признался, ужасно смутившись, что веками хранил кошмарный блинчик после того, как Кроули рассеянно оставил его на столе – просто потому, что демон вскользь заметил, что он «приятно пахнет». Кроули после этого смеялся целых пять минут. Настоящим смехом. Глубоким. Не сдерживаясь. Тем смехом, что появляется лишь тогда, когда кто-то наконец чувствует себя в безопасности. – Ангел, это, вероятно, было биологическое оружие. – Не так уж он был плох! – Азирафель, этот блинчик пережил больше империй, чем мы с тобой. – Ну, мне не хотелось его выбрасывать… – Потому что он приятно пах? – Потому что ты сказал, что он приятно пах. И тогда Кроули снова принялся хохотать, пока Азирафель пытался сохранить хоть какое-то достоинство и с треском проваливался. Но говорили они и о болезненном. О ссорах, которые до сих пор оставляли едва заметные шрамы. Обо всех тех мгновениях, когда они почти выбирали друг друга – и все же не решались сделать последний шаг. О том, каково это – любить на протяжении веков и не знать, наступит ли когда-нибудь день, когда больше не придется расходиться в разные стороны. Кроули признался, как больно ему было смотреть, как Азирафель уходит в тот день. На этот раз он не пытался прикрыть это сарказмом. Он просто говорил. И Азирафель слушал, с грустью и слезами на глазах, пока Кроули признавался, какой пустой ощущалась вселенная после того, как он смотрел, как Азирафель входит в лифт. – Было такое чувство, будто что-то внутри меня… просто выключилось, – пробормотал он, глядя на траву. – Будто я шесть тысяч лет вращался вокруг тебя и вдруг перестал понимать, куда вообще двигаться. Азирафель на миг закрыл глаза, услышав это. А потом признался в том, что слишком долго держал в себе. – Часть меня хотела тут же побежать назад. Кроули поднял на него взгляд. Азирафель печально улыбнулся. – Думаю, я понял в тот миг, когда двери закрылись… понял, что совершаю ошибку. – Голос его стал ещё тише. – Но я так долго верил, что должен выбирать между тем, чтобы поступить правильно… или выбрать тебя… что так и не осознал: это никогда не должно было быть разными вещами. После всего случившегося, после всех тех раз, когда они нечаянно ранили друг друга, пытаясь выжить… между ними больше не осталось гнева. Потому что теперь они наконец могли увидеть друг друга целиком. По-настоящему понять друг друга. Вся вселенная перестала тянуть их в противоположные стороны, и теперь каждое слово звучало легче, произнесённое вслух. Проще. Словно им всегда было суждено оказаться именно там: под этим деревом, говорить, пока само время не перестанет иметь значение. В какой-то момент Кроули в итоге улёгся на влажную траву, устроив голову на коленях Азирафеля, пока ангел рассеянно перебирал пальцами рыжие пряди демона с бессознательной нежностью. Кроули на миг прикрыл глаза, просто наслаждаясь ощущением, что о нём заботятся без условий, без спешки, без страха, что к утру это исчезнет. – Знаешь, что самое худшее во всём этом? – пробормотал он, глядя на звёзды. Азирафель продолжал играть с рыжеватыми прядями. – Что же, дорогой? Кроули усмехнулся. – Что все, вероятно, и так уже знали. Азирафель тут же мягко рассмеялся. – О, определенно. – Гавриил знал. – Нина тоже. Кроули прикрыл глаза. – Шесть тысяч лет, чтобы дойти до чего-то совершенно очевидного. – Ну… Важные вещи обычно требуют времени. Кроули медленно открыл глаза, чтобы взглянуть на своего ангела. А потом их снова окутала тишина. Но эта была иной. Потому что они оба тут же поняли: оставалось еще что-то, что нужно сказать. Самые простые слова. Самые маленькие. Те, которых они избегали шесть тысяч лет именно потому, что они значили слишком много. Кроули медленно сел, пока снова не оказался лицом к лицу с Азирафелем. Звезды все еще отражались в глазах ангела. И Кроули подумал, не в первый раз, что ничего прекраснее никогда не существовало во всем творении. Ни туманности, бесконечно тянущиеся между галактиками. Ни Альфа Центавра, новорожденная, сияющая в его ладонях. Ни рассветы, что он помогал создавать на заре времен. Ничего из этого. Только он. Только Азирафель, глядящий на Кроули так, словно Кроули всегда того стоил. Кроули мягко взял руку Азирафеля в обе свои. И на этот раз не было страха. Не было сомнений, спрятанных за шутками. Не было ужаса все испортить, сказав слишком много. Только правда. – Я люблю тебя. Слова… Такие обычные. Такие человеческие. И все же способные вместить целых шесть тысяч лет. Азирафель выдохнул дрожащим выдохом, словно ждал этих слов с самого начала вселенной. Глаза его снова начали наполняться легкими слезами, пока по лицу медленно расползалась маленькая, лучезарная улыбка. Улыбка облегчения. Счастья столь безмерного, что, казалось, его невозможно удержать в груди. – О, дорогой… Я тоже тебя люблю. И, быть может, со стороны это было нечто крошечное в необъятности космоса. Двое влюбленных, наконец переставшие прятаться. Но все же, после небесных войн, разбитых вселенных, пророчеств и целых вечностей, этого в итоге оказалось довольно. Потому что в конце концов то, что заставляло вселенную сиять, никогда по-настоящему не было звездами. Это были они. Свет начался с чего-то маленького. Едва различимое теплое сияние медленно складывалось между сплетенными ладонями Азирафеля и Кроули, пока они так и сидели под старой яблоней. Поначалу оно казалось не более чем золотистым светом, мягко отражавшимся на их пальцах, чем-то спокойным и нежным, словно сам сад дышал вместе с ними. Но потом оно увеличилось. И продолжало расти. Звезды над их головами начали сиять ярче одна за другой, загораясь так, будто кто-то бережно пробуждал их. Воздух вокруг вибрировал древней и могучей энергией – не яростной, но выжидающей. Словно вся вселенная веками задерживала дыхание в ожидании именно этого мгновения. Кроули слегка прищурился, пока свет расширялся вокруг них. – О. Азирафель смотрел, как золотистое сияние медленно окутывает сад, дерево, траву под ними. – Ах, ну да. – Полагаю, еще осталась целая вселенная, которую нужно запустить. И свет окутал их целиком. На другой стороне сущего книжный магазин по-прежнему оставался тем же восхитительным бедствием, каким был всегда. Разрозненные страницы покрывали главный стол. Разогнутые скрепки терялись между грудами раскрытых книг. Брошенные чашки занимали каждую свободную поверхность, а вокруг них громоздились целые горы рукописей и заметок, словно вселенную собрали заново, имея в распоряжении лишь кофеин, хроническое недосыпание и весьма сомнительное представление о порядке. Иешуа все еще склонялся над столом, исправляя мелкие детали на полях нескольких страниц, пока Адам разбирал разбросанные листы, раскиданные по дивану, с театрально измученным выражением лица. Эйза и Энтони приводили в порядок последние заметки, отчаянно пытаясь сделать так, чтобы хронология двадцатого века хотя бы отдаленно походила на нечто логически связное. Адам сказал, глядя, как Иешуа торопливо что-то пишет на лишней странице. – Поверить не могу, что тебе чуть ли не силой пришлось подталкивать Азирафеля и Кроули к разрешению их эмоциональных проблем. Иешуа даже не поднял глаз. – Кто-то же должен был это сделать. – Это было повествовательное манипулирование. – Это было отчаянное вмешательство после шести тысяч лет невыносимого романтического напряжения. Эйза хмыкнул. Энтони медленно покачал головой, раскладывая очередную стопку бумаг. – Честно говоря… в этом он прав. Адам театрально вскинул обе руки. – Спасибо! Иешуа наконец улыбнулся, прикрепляя степлером еще одну страницу к огромной кипе бумаг, разложенной по столу. Блокнот больше не походил на блокнот. Он походил на чудо, едва державшееся на скотче, противоречивых пометках и отчаянной любви. И каким-то образом это работало. Адам медленно оглядел все страницы, разложенные вокруг них. Всю эту невозможную историю. Все эти переплетенные жизни. – Ну что… готово? Иешуа медленно кивнул. – Да. Энтони нахмурился. – И что теперь? Никто не ответил. Потому что внезапно задача оказалась пугающе простой: вселенная была готова. Истории подошли к концу. Пустоты заполнились. Все, что когда-то казалось сломанным, наконец обрело смысл. Но… никто из них не знал, как дать ей начало. Тишина сгустилась. Слишком огромная для маленького книжного магазина. И тут раздался смех. Мягкий. Теплый. До боли знакомый. Адам вскинул голову. Иешуа замер. Потому что этот голос они знали очень хорошо. Свет возник посреди магазина. Сперва тонкий золотистый луч. Затем ярче. Шире. Он медленно разливался по полкам, золотил корешки книг, забытые чашки и пылинки, застывшие в воздухе. Энтони невольно отступил на шаг, и Эйза тут же сжал его руку. А затем голос снова прозвучал, сопровождаемый тихим смехом, будто разносившимся по всему мирозданию. – Ох, ну честное слово… не могла же я позволить вам делать ВСЮ работу самим. Адам вздрогнул. – Боже..? Свет вспыхнул чуть ярче. И тогда Она ответила с такой естественностью, словно до этого лишь ненадолго выходила из комнаты: – Здравствуйте, дети. А потом неожиданно все исчезло. Не было ни взрывов, ни разрушений. Реальность просто перестала существовать вокруг них. Сначала потемнели окна книжного магазина. Потом исчез Сохо. Улицы. Дома. Ночное небо. Все за пределами магазина беззвучно распадалось, пока не превратилось в бесконечное безмолвное ничто, окружавшее книжный магазин со всех сторон, словно темный океан. Энтони вздрогнул и Эйза крепче сжал его руку. Адам поднялся на ноги, пока Иешуа смотрел в пустоту, не в силах до конца осознать увиденное. Потому что теперь казалось, будто существуют только они и книжный магазин. Только это маленькое здание, наполненное старыми книгами, невозможными воспоминаниями и тысячелетиями скрытой любви, одиноко плывущее посреди небытия. И тут… Вдали раздался автомобильный гудок. Все тут же обернулись в сторону звука. Черная Бентли неслась сквозь абсолютную тьму совершенно вслепую, плывя нелепо близко к книжному магазину, пока ее фары прорезали бесконечную пустоту так, словно ехать сквозь ничто было совершенно нормальным делом. Раздался еще один длинный гудок. Энтони уставился на Бентли. – КАК ЭТА МАШИНА УМУДРЯЕТСЯ ЕХАТЬ СКВОЗЬ НИЧТО?! Бентли сделала головокружительный разворот вокруг книжного магазина, скользя сквозь небытие с абсолютной уверенностью, прежде чем на миг исчезнуть в бесконечной тьме. Прошло несколько секунд абсолютной тишины. Потом звякнул колокольчик книжного магазина. Все замерли. Магазин отзывался не на Бентли – у входа явно слышались шаги. Дверь все еще была там, посреди небытия. Словно книжный магазин решил, что даже абсолютная пустота все же требует надлежащего входа… Азирафель и Кроули вошли в магазин. Колокольчик всё ещё мягко звенел в воздухе даже после того, как дверь за ними закрылась, и звук, казалось, задержался слишком надолго между стен, заставленных книгами, сливаясь с абсолютной тишиной бесконечной пустоты, окружавшей магазин. Несколько секунд никто ничего не говорил – потому что видеть ангела и демона здесь было странно так, как никто из них толком не сумел бы описать. Не как голоса, запертые между страниц. Не как воспоминания, наспех записанные на полях от руки. Теперь они были здесь. Настоящие. Осязаемые. Занимающие место в комнате так, словно были тут всегда. Кроули по-прежнему был с головы до ног в чёрном, словно любое отклонение от привычного гардероба грозило немедленным коллапсом мироздания, а Азирафель всё так же сохранял выражение человека, способного сделать даже зависание посреди бесконечного ничего удивительно уютным и вполне соответствующим правилам хорошего тона. А Эйза и Энтони просто стояли, застыв, и смотрели на них, потому что сходство было невозможно не заметить. Не совсем внешнее. Что-то более глубокое. Как узнать знакомую улыбку на лице незнакомца. Кроули, разумеется, первым нарушил молчание. Он медленно оглядел Энтони с головы до ног из-за тёмных очков, критически его оценивая, прежде чем чуть приподнять бровь. – Ну, это всё равно невероятно странно. Энтони тут же ткнул в него пальцем. – ИМЕННО это я и собирался сказать! Кроули ухмыльнулся, явно довольный собой. Эйза продолжал молча смотреть на них, потому что с каждой секундой странное чувство в груди становилось все сильнее. Это совсем не походило на встречу с самим собой. Скорее, он узнавал в совершенно других людях что-то до боли знакомое – не лица, не воспоминания, а едва уловимый отзвук чувств, словно нечто сумело пережить переход между вселенными и теперь медленно вспоминало, кем когда-то было. Кроули чуть придвинулся к Энтони, держа руки в карманах, и слегка прищурился. – Значит, ты астрофизик. Энтони тут же скрестил руки на груди – защитным инстинктивным движением. – А ты, по всей видимости, и есть тот, кто эмоционально травмировал меня Альфой Центавра. Кроули улыбнулся. – Превосходный астрономический вкус, стало быть. – Не знаю, назвал бы я «романтический экзистенциальный кризис» хорошим вкусом. Азирафель смотрел на Эйзу, пока те двое препирались, и улыбался куда мягче, куда теплее, словно мог почувствовать, насколько тот сбит с толку. – Странно наконец с тобой встретиться. У Эйзы вырвался короткий нервный смешок. – Ага… «странно» – это определённо одно из подходящих слов. Адам всё ещё наблюдал за всей сценой с дивана с полным восхищением, словно был свидетелем величайшего космического ситкома на свете, тогда как Иешуа выглядел просто уставшим. Кроули наконец снова посмотрел прямо на Энтони и чуть склонил голову набок. – Так… ты тоже отпускаешь саркастичные комментарии всякий раз, когда тебе неловко? Энтони тут же приподнял бровь. – А ты тоже притворяешься, будто у тебя нет чувств, лишь бы их не проживать? На секунду повисло молчание. А потом Адам разразился громким хохотом и чуть не свалился с дивана. Кроули тут же ткнул в Энтони пальцем с оскорблённым выражением. – Мне не нравится, то, что он сказал. – А мне очень нравится, – сказал Азирафель с мягкой улыбкой. – Ну конечно нравится. Эйза всё ещё молча смотрел на Азирафеля, словно решал у себя в голове какую-то важную задачу. Наконец он заговорил – тише, осторожнее. – Так… мы и вправду были вами? Азирафель мягко покачал головой. – Не совсем. Кроули слегка пожал плечами. – Вы – это вы. Последовала ещё одна пауза. – Просто… полагаю, вселенной было трудно отпустить нас совсем. Энтони бросил взгляд на Эйзу и вдруг понял нечто важное. Они никогда не были заменой. Никогда не были копиями. Не были пустыми отголосками кого-то другого. Они были совершенно разными людьми, со своими ошибками, своим выбором и своей историей. И всё же оказалось, что даже гибели вселенной недостаточно, чтобы разлучить тех, кому суждено встретиться. Абсолютная пустота всё ещё простиралась за окнами книжного магазина, пока Бентли спокойно парила снаружи, словно припарковаться над бесконечным небытием было делом совершенно обычным. Потом Голос, который доносился отовсюду, снова вернулся. – Что ж… на это довольно приятно смотреть. Все тут же подняли глаза. Кроули издал глубокий вздох. – Ах да. Мы всё ещё занимаемся этим на глазах у Бога. Голос отозвался почти оскорблённо: – ТЕХНИЧЕСКИ Я БОЛЬШЕ НИ ЗА ЧЕМ НЕ НАБЛЮДАЮ! – Это не помогает. Свет посреди книжного магазина разгорелся чуть ярче, заливая книги и стены тёплыми золотистыми тонами, а потом Голос снова заговорил – на этот раз обращаясь прямо к Энтони. – Энтони. Тот слегка напрягся. – Да? – Хотел бы ты увидеть своими глазами, как начинается вселенная? Энтони чуть приоткрыл рот, потому что это был вопрос, ответить на который каждый учёный мечтал всю жизнь… Кроули пробормотал, ничуть не сомневаясь: – Ох, ты совершенно точно скажешь «да». Энтони продолжал смотреть на свет, не в силах отвести взгляд, пока Эйза медленно брал его за руку. – Что ж… – мягко произнёс Голос, – нельзя запустить вселенную, запершись в книжном магазине. Кроули слегка приподнял бровь из-за тёмных очков. – Честно говоря, я не согласен. – Кроули. – Я просто говорю, что это было бы очень поэтично. Свет посреди книжного магазина разгорелся чуть ярче, явно забавляясь. – Выходите наружу. Энтони тут же ткнул пальцем в тёмные окна за их спинами. – Там же буквально совсем ничего нет. Кроули издал долгий вздох. – Ну так давайте покончим с этим. Колокольчик снова мягко звякнул, когда они шагнули через порог прочь из книжного магазина, и действительно – абсолютное ничто всё ещё простиралось бесконечно во всех направлениях. Не было неба. Не существовало звёзд. Не было ни верха, ни низа, ни горизонта, ни расстояния – только бескрайняя пустота, окружавшая их разом со всех сторон. Энтони застыл, едва шагнув наружу. – Это нарушает слишком много законов физики. Эйза крепко сжал его руку, пока они оба озирались, пытаясь понять, как нечто может ощущаться столь безмерным и несуществующим одновременно. А потом они заметили... Маленький сад, будто подвешенный посреди небытия рядом с книжным магазином. Клочок мягкой травы, озаренный теплым золотистым светом, струившимся у них за спинами. Старое дерево на самом краю сада – такое древнее, будто оно появилось еще прежде первой вселенной, – неподвижное и безмятежное среди бесконечной пустоты. И припаркованную у самой кромки сада Бентли. Кроули тут же выпалил: – Моя машина! И решительно зашагал прямо к ней. Энтони смотрел в полном недоумении, как Кроули буквально обнимает Бентли, словно только что воссоединился с потерянной любовью. – Я так по тебе скучал, старушка. Бентли в ответ мягко мигнула фарами. Азирафель улыбнулся с бесконечной нежностью. – Мы должны поблагодарить вас за то, что всё это время вы поддерживали двигатель в рабочем состоянии. Кроули выглядел очень довольным. – Да, точно. Свет медленно повернулся к Кроули. – Что ж… не хотел бы ты оказать честь? – Какую? И тогда он увидел. Блокнот. Который все еще был в руках у Иешуа. Это невозможное чудовище, собранное из скрепленных степлером страниц, сложенных стикеров, металлических скрепок, скотча и миллионов наспех написанных слов. Целая вселенная, чудом державшаяся на организационном хаосе и отчаянной любви. Кроули на секунду замер. Потом по лицу его расползлась медленная улыбка. – Оооо. И щелкнул пальцами. Блокнот мягко выплыл из рук Иешуа и пересек пустоту, пока не повис перед Кроули. Страницы начали переворачиваться сами по себе под бесконечной тьмой, мягко шурша, словно дышали. Кроули поднял руку. И впервые его голос прозвучал в точности так, как звучал в начале всего. Мягко. Спокойно. Так, будто он уже видел свет звезд, которых еще не существовало. – Да будет материя. Страницы начали светиться. – Да будет гравитация. Небытие едва заметно дрогнуло вокруг них. – Да будет все со страницы одиннадцать… сразу после того приклеенного стикера… Энтони тихо рассмеялся, не в силах отвести взгляд от блокнота, который продолжал перелистывать страницы сам собой. Кроули небрежным движением руки листал целую вселенную. – …вплоть до страницы три миллиона шестьсот два… сразу после того скрепленного степлером листа. И тогда тьма начала наполняться сияющими частицами. Сперва крошечными. Почти незаметными. Потом тысячами. Миллионами. Космическая пыль растекалась по пустоте, оставляя за собой светящиеся следы, словно кто-то заново расписывал темноту. Туманности раскрывались вокруг них оттенками, которым еще не существовало названий, пока материя рождалась прямо из написанных от руки слов, разбросанных по самодельным страницам. Кроули повернулся к Энтони с воодушевленной ухмылкой. – Тебе это понравится. Энтони замер, наблюдая, как пустота меняется у него на глазах. Всю жизнь он пытался приблизиться к этому мгновению через формулы, спектры реликтового излучения, модели рождения звезд и бесконечные теории о том, как начался мир. Он искал ответ в телескопах, симуляциях и уравнениях. И теперь ответ разворачивался перед ним. Кроули повернулся к необъятной тьме, снова поднял руку и улыбнулся. – Да будет свет. Новая вселенная медленно проступала из небытия, сотканная из почти невозможной красоты. Свет хлынул во все стороны, пронзая бесконечную пустоту. Вокруг них закружились галактики – вихри огня и пыли. Одна за другой вспыхивали звезды, а само пространство раскрывалось все шире, пока время вновь не пришло в движение – спокойно и размеренно, словно впервые забилось сердце новорожденного мира. Энтони смотрел не отрываясь. Ничто не могло подготовить человека к зрелищу рождения мироздания. Рядом тихо вздохнул Эйза. Энтони стоял неподвижно, совершенно забыв обо всем, и лишь следил взглядом за новыми созвездиями, возникавшими вдали. Он поднял руку и указал вверх. – Только посмотри… – Его голос прозвучал едва слышно. – Как же это красиво. Эйза улыбнулся и привычно переплел их пальцы. На мгновение Энтони почудилось, что когда-то очень давно он уже стоял вот так, под первыми звездами, рядом с кем-то бесконечно дорогим. Азирафель тоже взял ладонь Кроули в свои. Кроули смотрел на творение так же, как смотрел когда-то в самом начале, – с тихим, почти детским восхищением. А Азирафель смотрел на него так, словно перед ним по-прежнему происходило нечто священное. И пока они держались за руки, вокруг них продолжала рождаться Вселенная. Туманности распускались в темноте пятнами невозможных красок, мириады звезд занимали свои места, а пространство росло и росло, обтекая маленький сад под старым деревом, словно не смея потревожить его покой. Сад оставался неподвижной точкой посреди творения. И все было правильно. Не существовало войн. Не было пророчеств. Не было Небес, пытавшихся распоряжаться чужими судьбами. Не было Ада, готового уничтожить что-то прекрасное лишь потому, что оно осмелилось существовать. Был только маленький сад, затерянный между вселенными, и звезды, рождавшиеся вокруг тех, кто любил их с самого начала. И вот Голос снова мягко раздался по всему сущему. На этот раз тише. Серьезнее. – Время пришло. Над садом тут же повисла тишина. Звезды все еще рождались вдали, пока бесконечный свет пересекал оставшуюся тьму между обеими вселенными, но что-то в атмосфере слегка переменилось. Точно тот самый миг, когда кто-то чувствует, что песня заканчивается, еще прежде, чем стихнет последняя нота. Бог снова заговорила. – Когда процесс завершится… вселенные окончательно разделятся. Энтони медленно опустил взгляд. Эйза почувствовал, как сжалось сердце. – Вы больше никогда не узнаете ничего друг о друге. Слова были произнесены, и возразить было нечего. Потому что вселенные-близнецы могли существовать рядом, но больше не накладывались друг на друга. Не соприкасались. Не отражались друг в друге сквозь невозможные трещины. Кроули несколько секунд молчал, глядя на звезды, расширявшиеся перед ним. Свет новорожденных галактик отражался в его темных очках, пока ветер слегка шевелил несколько рыжих прядей у лица. Потом он вздохнул и сунул руки в карманы. – Что ж. Вероятно, это самый разумный вариант, если смотреть на ситуацию в масштабах Вселенной. Азирафель посмотрел на него с выражением, полным мягкой нежности. – Дорогой… Кроули ухмыльнулся, не отрывая взгляда от неба. – Я тут пытаюсь не разреветься перед своими человеческими реинкарнациями. Дай мне минутку. Энтони негромко рассмеялся, и этот звук немного разрядил обстановку. Потом снова воцарилось молчание. Но теперь оно было другим. Спокойным. Немного печальным. Как последние часы прекрасного вечера, о котором заранее знаешь, что его уже никогда не удастся прожить точно так же. Потому что все понимали, что происходит. Это было прощание. Не трагедия, не жестокость. Просто неизбежность. Азирафель первым подошел к Эйзе. Он шел по траве, а за его спиной продолжали рождаться звезды, и Эйза вновь испытал то странное ощущение, которое никак не мог объяснить. Будто перед ним стоял человек, которого он никогда прежде не встречал, но которого знал всю жизнь. Несколько секунд Азирафель просто смотрел на него, а потом сказал: – Я очень рад, что ты нашел своего Энтони. Эйза улыбнулся. – Думаю, вы двое немного этому поспособствовали. – Что ж… мы старались не слишком все усложнить. – Говори за себя, – немедленно отозвался Кроули из-за его спины. На этот раз рассмеялись все. Даже Иешуа, выглядевший так, словно успел эмоционально выгореть как минимум в трех разных измерениях. Потом Азирафель обнял Эйзу. Объятия оказались удивительно теплыми. Лишенными всякой неловкости. Будто наконец завершилось что-то, что слишком долго оставалось незавершенным. Эйза прикрыл глаза и неожиданно почувствовал себя на своем месте. Когда они отстранились, Азирафель улыбнулся. – Хорошенько о нем заботься. Эйза посмотрел на Энтони. И улыбнулся уже без всяких сомнений. – Всегда буду. Кроули направился к Энтони, снова засунув руки в карманы и старательно изображая привычную невозмутимость. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Энтони слегка приподнял бровь. – Так вот как я буду выглядеть через шесть тысяч лет? Кроули поморщился. – Искренне надеюсь, что нет. Это было бы крайне тревожным развитием событий. Энтони фыркнул. Но Кроули еще немного помолчал, прежде чем заговорить снова. – Ну... Энтони поднял голову. – Никогда не переставай смотреть на звезды так, как сегодня. – В этих словах было что-то удивительно искреннее. Словно Кроули доверял ему воспоминание, которое не хотел потерять сам. Он кивнул в сторону новорожденной вселенной, где между облаками света и космической пыли все еще медленно распускались галактики. – Поверь мне. Оно того стоит. А потом, прежде чем Энтони успел что-либо сказать, Кроули обнял его. Немного неловко. Так обнимают люди, которые за шесть тысяч лет так и не научились делать это непринужденно. Энтони на мгновение растерялся, а потом обнял его в ответ. – И все равно это невероятно странно. – Еще бы. Кроули слегка ткнул его кулаком в плечо и вернулся к Азирафелю, снова взяв его за руку. Звезды продолжали разгораться вокруг них. Вселенная постепенно обретала свои очертания. Время входило в привычный ритм. Вдалеке неторопливо вращались галактики. Творение почти завершилось. Адам и Иешуа все еще стояли рядом. Глядя на оба неба. Потому что теперь их было два. Две вселенные. Две отдельные реальности. Два возможных дома, бесконечно простиравшихся по обе стороны бытия. Но ни Адам, ни Иешуа пока не знали, где теперь их место. Адам издал короткий нервный смешок, проводя рукой по волосам. – Что ж… это неловко. Иешуа все еще прижимал к груди огромный блокнот. Нелепое сооружение из сложенных листов и миллионов написанных от руки слов теперь казалось совсем незначительным рядом со вселенными, которым помогло появиться на свет. Он выглядел задумчивым, немного печальным и очень усталым. – Мы так долго пытались спасти обе вселенные… – Иешуа поднял взгляд к звездам. Старым и новым, сиявшим одновременно над их головами, – …что ни разу не задумались, где останемся сами. На несколько секунд в саду воцарилось молчание. Впервые с самого начала всего у Адама и Иешуа действительно был выбор. Не пророчество, не заранее написанная судьба и не приказ, спущенный с Небес. Просто решение, которое принадлежало только им. И, возможно, именно это пугало сильнее всего. Адам посмотрел на Эйзу и Энтони, стоявших под новорожденным небом, пока вокруг продолжали рождаться галактики. Вселенная постепенно обретала свои очертания. Все новые звезды вспыхивали вдали, пока тьма не заполнилась бесчисленными искрами света. Мир больше не трещал по швам и не пытался рассыпаться. Он существовал. Живой. Устойчивый. Завершенный. И тогда Адам понял. Они с Иешуа прожили миллионы лет внутри этой вселенной. Ходили по ее городам, смотрели на ее небо, любили живших в ней людей и защищали созданную наспех реальность как могли. Они так долго пытались удержать этот мир от распада, что однажды сами начали считать его домом. И, возможно, он действительно им стал. Но теперь эта вселенная больше не нуждалась в них. Она родилась свободной от небесных войн, древних пророчеств и существ, привыкших наблюдать за человечеством сверху. Мир, который они помогли сохранить, наконец мог жить собственной жизнью. И, наверное, пришло время позволить ему это. Похоже, Иешуа пришел к тому же выводу. Он по-прежнему держал блокнот у груди и смотрел на бесконечное звездное пространство перед собой, но выражение его лица изменилось. Печаль исчезла. Сожаление тоже. Осталось только спокойное понимание. Он посмотрел на Адама. Тот улыбнулся. – Думаю, нам тоже пора домой. Иешуа еще несколько секунд молчал, потом кивнул. – Да. В его голосе больше не слышалось грусти. Словно он наконец перестал искать то, что давно уже нашел. Вокруг них вспыхнуло теплое золотистое сияние, окрасив маленький сад, подвешенный между вселенными, и Голос прозвучал в последний раз. – Спасибо. Все подняли головы. Теперь Бог говорила иначе. Голос больше не звучал как неразгаданная тайна или часть великого замысла. В нем остались лишь усталость и тихая, искренняя благодарность. – Спасибо, что заботились о ваших вселенных, пока меня не было. Адам усмехнулся и скрестил руки на груди. – Ну… технически одну мы все-таки случайно уничтожили. – И технически вы построили новую, используя скотч, степлер и эмоциональную травму. Кроули немедленно поднял руку оттуда, где стоял рядом с Азирафелем. – Последний пункт в основном заслуга Азирафеля. – Кроули! Бог рассмеялась, и почему-то показалось, что молодая Вселенная смеется вместе с Ней. Потом Она обратилась к Эйзе и Энтони. – Хорошенько заботьтесь друг о друге, договорились? Эйза сжал руку Энтони, а тот поднял взгляд к сияющему простору новорожденной Вселенной. – Постараемся. Сияние чуть усилилось. – Проводите их благополучно обратно в их вселенную… а потом возвращайтесь к себе домой. Кроули и Азирафель переглянулись и одновременно кивнули. Потому что теперь у них действительно был дом. Не книжный магазин, ожидающий очередного визита Небес. Не чужая квартира посреди бесконечной войны. Не временное убежище между катастрофами. А настоящий дом. Принадлежащий только им. Азирафель шагнул к Эйзе и Энтони, машинально поправляя рукава пиджака, словно даже прощание между вселенными следовало проводить с соблюдением определенных правил. – Что ж… похоже, время пришло. Энтони нервно усмехнулся, снова оглядываясь по сторонам. – Это определенно превосходит любой научный опыт в моей жизни. Кроули улыбнулся. – О, подожди, пока не увидишь вот это. И тогда за спинами ангела и демона начали раскрываться огромные крылья. Сперва они казались лишь тенями, движущимися в свете новорожденных звезд. Потом распахнулись полностью посреди сияющей Вселенной. Крылья Азирафеля были огромными и белыми. Свет скользил по перьям, словно утреннее солнце по облакам, а вдоль их краев мерцали отражения крошечных звезд, пока они величественно раскрывались за его спиной. Крылья Кроули были совсем иными. Темными. Тоже огромными. Прекрасными дикой красотой, точно туманности, пересекающие глубокий космос. Его крылья словно были сотканы из ночи, космической пыли и далеких галактик, медленно вращавшихся во тьме. Эйза и Энтони стояли совершенно неподвижно, глядя на них. Энтони слегка приоткрыл рот. – Ого! Кроули тут же ткнул в него пальцем. – Совершенно правильная реакция. Азирафель улыбнулся, пока Кроули совершенно явно наслаждался ситуацией куда больше положенного. Потом они оба медленно приблизились к Эйзе и Энтони, пока вселенная продолжала сиять вокруг. И вот сон начал обвивать их. Мягко. Точно доброе прощание. Энтони почувствовал, как тяжелеют его веки, пока Эйза бессознательно прижимался к нему ближе. Свет звезд медленно расплывался вокруг их тел, и далекий звук рождающихся галактик постепенно стихал, пока не превратился лишь в мягкий безмятежный шепот. Последнее, что им удалось почувствовать, был ветер. Крылья, пересекающие звезды. И руки, бережно державшие их, пока они возвращались домой. А потом... Эйза медленно открыл глаза. Звук шелестящих на ветру листьев наполнял воздух. Где-то вдали пели птицы. Запах влажной земли и свежескошенной травы плыл вокруг них, словно ничего необычного и не случалось. Энтони все еще спал рядом с ним. Они снова были в своем саду. Та же скамья. Тот же тихий вечер. Золотистый свет пробивался сквозь ветви старой яблони. Все выглядело именно так, как в тот миг, когда в небе еще не появилась первая трещина. Эйза медленно моргнул, прогоняя остатки сна. Несколько секунд спустя проснулся и Энтони. Они молча посмотрели друг на друга, растерянные, пытаясь удержать в памяти что-то огромное, слишком большое для человеческого разума. Энтони заговорил первым. – Это был сон? Эйза уже собирался ответить, когда рядом на траву мягко опустилось что-то маленькое. Оба одновременно посмотрели вниз. Это был снежный шар. Под стеклом стоял крошечный книжный магазин, заставленный миниатюрными книгами, а у входа спокойно ждала черная Бентли. Некоторое время оба молчали. Энтони осторожно поднял шар. Вечернее солнце вспыхнуло золотыми искрами на стекле. Потом они посмотрели в небо. Над ними раскинулась Вселенная, наполненная звездами, чей свет преодолевал миллионы лет, чтобы добраться сюда. И хотя им больше никогда не суждено было встретиться, где-то там две Вселенные продолжали свое движение. Похожие. И разные. Каждая росла по собственным законам. Каждая сияла своим светом. И все же издалека их можно было принять за одну звезду. Кто знает. Возможно, в следующий раз, взглянув на Альфу Центавра, стоит задержать взгляд чуть дольше. На двух звездах, которые кажутся единым огоньком. Они миллионы лет кружат друг вокруг друга, не пытаясь измениться, не пытаясь затмить соседку и не исчезая лишь потому, что притяжение между ними оказалось слишком сильным. Наверное, космос пытался сказать нам именно это с самого начала. Что любовь не требует раствориться в другом. Иногда достаточно просто продолжать путь вместе. И, быть может, где-то в невозможном уголке бытия по-прежнему стоит черная Бентли возле книжного магазина с неправильно расставленными книгами, забытыми чашками и листами бумаги, скрепленными скотчем и степлером, словно этого вполне достаточно, чтобы удержать целые миры. Под старой яблоней сидят двое. Они пережили Небеса, Ад, конец света и самих себя. И наконец поняли, что все, чего им когда-либо хотелось, – это остаться вместе. Без страха. Без наблюдателей. Без вселенных, пытающихся снова развести их по разные стороны вечности. Только шелест листвы, далекое кружение галактик и двое существ, которым больше не о чем было тревожиться. Потому что, возможно, самым важным в творении всегда были не звезды и не чудеса. А те, кто остался рядом, даже когда казалось, что мир заканчивается. И если когда-нибудь ясной ночью тебе покажется, что среди бесконечной темноты вращаются два маленьких огонька, не спеши списывать это на воображение. Может быть, любовь просто нашла способ стать звездой.