Медленное горение

Он ушел не сразу. После того разговора мы прожили бок о бок еще четыре дня. Четыре дня, которые я могла бы описать поминутно, если бы кто-то попросил. Четыре дня, когда воздух в доме стал густым и неподвижным, как вода в заболоченном пруду. Он не смотрел на меня — я чувствовала его взгляд затылком, лопатками, тем местом между плеч, до которого невозможно дотянуться рукой. Он просыпался раньше меня. Ложился позже. Диван скрипел. По-прежнему скрипел. Но теперь этот скрип означал не «я рядом», а «я ухожу». На пятый день он сказал: — Я поживу у Рика. Я стояла на кухне. В руке был нож. Я чистила морковь к ужину. Оранжевые кольца падали на доску — ровные, аккуратные, одно к одному. Мои пальцы не дрогнули. Только внутри что-то натянулось и зазвенело — высоко, на грани слышимости. — Зачем? — Нужно. — Рику нужна помощь? — Нет, — он не смотрел на меня. Он смотрел в окно, в стену, в пол — куда угодно, только не туда, где я стояла. Его рюкзак был уже собран и стоял у двери. Арбалет в руке. Как будто он боялся, что если задержится еще на минуту, то не сможет уйти. Я положила нож. Вытерла руки о полотенце — медленно, палец за пальцем. Я не хотела, чтобы он видел, как у меня дрожат руки. — Тогда зачем? — повторила я. — Так будет лучше. — Для кого? Он молчал. — Для тебя? — я шагнула ближе. — Или для меня? Потому что если для меня — то я не просила. Я ни разу не просила тебя решать, что для меня лучше. — Бет, не надо… — Что «не надо»? Говорить правду? — мой голос все еще был ровным, но внутри все кипело. — Ты два месяца спал на этом диване. Ты проверял мою дверь по ночам. Теперь ты просто ставишь рюкзак у двери и говоришь «так будет лучше»? Он сжал челюсть. Желваки заходили на скулах — я видела это даже в тусклом кухонном свете. — Ты не понимаешь, — сказал он глухо. — Объясни. Он наконец поднял глаза. И то, что я в них увидела, ударило сильнее слов. Там была не злость. Там была мука. Он смотрел на меня как на чудо, которое ему нельзя трогать. — Тебе сколько лет, Бет? — спросил он вдруг. Голос стал жестче. — Ты сама не знаешь, чего хочешь. Вцепилась в первого, кто оказался рядом, когда все рухнуло. А это не настоящее. Это просто… инстинкт. И мне это надоело. На кухне повисла тишина. Такая глубокая, что я слышала, как в висках стучит кровь. Инстинкт. Не настоящее. Вцепилась. Я смотрела на него — на его сжатые кулаки, на его напряженные плечи, на его глаза, которые только что сказали мне, что все, что я чувствовала последние месяцы, — просто животный рефлекс. И я ничего не ответила. Потому что если бы я открыла рот, оттуда вырвалось бы то, что нельзя забрать обратно. Он, кажется, ждал. Что я заплачу. Что я закричу. Что я стану доказывать, что он неправ. Я не стала. — Хорошо, — сказала я. Мой голос был чужим. Плоским. Как замерзшее стекло. — Раз я не знаю, чего хочу, и это все — инстинкт, тебе наверное, правда лучше съехать. Он вздрогнул. Едва заметно. — Бет… — Иди, Дэрил. Он стоял еще секунду. Потом взял рюкзак. Перекинул через плечо. Пошел к двери. Дверь закрылась с тихим щелчком. Он никогда не хлопал дверьми — он был слишком осторожен для этого. Но этот тихий звук прозвучал как выстрел. Я осталась стоять посреди кухни. Морковь на доске подсыхала. Где-то на плите булькал суп — бессмысленный, ненужный суп, который я варила для двоих. Я выключила газ. Накрыла кастрюлю крышкой. Все делала медленно, очень медленно, как будто от скорости моих движений зависело что-то важное. Потом я подошла к дивану. Он был аккуратно застелен — Дэрил всегда заправлял одеяло. Я села. Взяла подушку. Поднесла к лицу. Кожа. Пепел. Что-то дикое, что он только что растоптал несколькими словами. Я швырнула подушку обратно. Подошла к окну и смотрела, как он идет по улице — к дому Рика. Он не обернулся. Ни разу. Я смотрела как его силуэт становится меньше, меньше, меньше — и исчезает за поворотом. Вот тогда я и разозлилась. По-настоящему.

***

Первый день без него был странным. Я проснулась раньше обычного — по привычке, по тому внутреннему будильнику, который всегда заводился от звука его шагов на кухне. Но шагов не было. Тишина стояла такая плотная, что я слышала, как на чердаке возятся мыши. Я лежала и смотрела в потолок. Потом встала, натянула джинсы, футболку. Вышла в гостиную. Его диван был пуст. Я сварила кофе. Взяла одну кружку, не две. Села за стол на то место, где обычно сидела я, и посмотрела на пустой стул напротив. Солнце только начало подниматься, и свет на кухне был серым, разбавленным, как акварель, в которой слишком много воды. Я пила кофе медленно, маленькими глотками. Думала о том, что надо бы постирать шторы. Надо бы проверить запасы соли. Надо бы зайти к Мэгги — она просила помочь с детскими вещами. Обычные дела. Обычный день. Обычная жизнь, в которой больше не было его. Днем я вышла в город. Александрия жила своей жизнью — кто-то стучал молотком у восточной стены, женщины развешивали белье на веревках, натянутых между домами, дети бегали по лужайке, и их смех разносился по всей округе. Я шла по главной дорожке, вдыхая запах свежескошенной травы и думала: как странно, что мир продолжается. Что трава все еще пахнет травой. Что солнце все еще греет. Что люди все еще смеются. Как будто ничего не случилось. Как будто один человек не переехал жить к другому, оставив после себя пустоту размером с дом. Я увидела его у ворот. Он стоял с Риком и еще кем-то из александрийцев — обсуждали что-то связанное с укреплением стен. Его спина была знакомой до рези. Чуть сутулая. Напряженная. Ремень арбалета через плечо. Я замедлила шаг не специально — ноги сами стали ватными, как будто кто-то вытащил из них кости. Ветер донес запах табака — кто-то из мужчин курил, не он. Он не обернулся. Я прошла мимо. Расстояние — десять футов, не больше. Он продолжал говорить с Риком, его голос был ровным, глухим, обычным. Я различала отдельные слова — «бревна», «восточная стена», «укрепить». Он говорил о стенах. О безопасности. О чем-то, что имело смысл. Я сжала зубы и пошла дальше. У склада я наткнулась на Гленна. Он перебирал инструменты в ящике — молотки, гвозди, мотки веревки — и насвистывал что-то под нос. Увидел меня и улыбнулся своей вечной мальчишеской улыбкой. — Бет! Как ты? — Нормально, — я прислонилась к стене склада. — Ты чего тут? — Да стена просела у восточных ворот. Рик сказал укрепить до завтрашнего рейда, — он вытащил из ящика ржавый гвоздь, покрутил в пальцах и отбросил. — А ты как, освоилась с патрулем? — Освоилась. — Плечо болит? — Немного. — Это нормально, — он кивнул. — У меня первое время спина отваливалась после смен на стене. Потом привыкаешь. Мышцы запоминают. — Ты говорил, у тебя запасной ремень для винтовки есть, — сказала я, просто чтобы не молчать. Чтобы говорить о чем-то простом, осязаемом. О ремнях и гвоздях, а не о нем. — Точно! — он хлопнул себя по лбу. — Завтра принесу. С ним плечо меньше устает, я тебе покажу, как крепить. — Спасибо. Он снова принялся копаться в ящике, а я стояла и смотрела на облака. Они были низкими и серыми — наверное, к вечеру будет дождь. Я подумала, что надо занести с улицы коврик, который я выбивала вчера. И проверить, не протекает ли крыша над кухней — в прошлый дождь там было мокрое пятно. — Бет, — позвал Гленн. Я опустила взгляд. Он смотрел на меня — уже без улыбки, серьезно. — Ты в порядке? Правда? — Правда, — сказала я. — Просто устала. Он кивнул. Не поверил, но не стал допрашивать. Гленн никогда не допрашивал. За это я была ему благодарна.

***

Второй день был хуже. С утра зарядил дождь — мелкий, противный, барабанящий по крыше, как будто кто-то сыпал горох на жесть. Я сидела у окна и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя извилистые дорожки. Думала о том, что надо бы почистить водосток. Думала о том, что у нас кончается соль. Думала о чем угодно, кроме него. Не помогало. Я снова его видела. Дождь на время перестал, я вышла к прачечной с корзиной белья. Он выходил со склада с какими-то досками, перекинутыми через плечо. Наши пути пересеклись на узкой дорожке между двумя домами. Мы оказались лицом к лицу — случайно, по-настоящему случайно. Его глаза встретились с моими. На секунду. На долю секунды. И он отвел взгляд. Отвел — и прошел мимо, обогнув меня, как препятствие. Как будто я была камнем на дороге, который нужно обойти, чтобы не споткнуться. Я развернулась и пошла домой. Белье осталось нестиранным. Плевать. Вечером зашла Мэгги. Она постучалась — она всегда стучалась, не то что Кэрол — и вошла, осторожно придерживая живот. Под ее глазами залегли тени, и я вдруг заметила, как она устала. Беременность давалась ей тяжелее, чем она показывала. — Я принесла тебе хлеба, — сказала она, протягивая сверток. — Гленн сказал, ты какая-то тихая вчера была. — Просто устала, — я взяла хлеб. — Спасибо. Мы сели на диван. Мэгги оглядела комнату, и я знала, что она заметила пустой угол, где раньше стоял его арбалет. Заметила, но ничего не сказала. Она всегда умела молчать, когда нужно. — Как ты себя чувствуешь? — спросила я, кивая на ее живот. — Тяжело, — призналась она. — Спина болит. И спать нормально не могу — все время ворочаюсь. — Может, попросить у врача что-нибудь? — У них ничего нет, — она махнула рукой. — Само пройдет. Гленн делает мне массаж по вечерам, это немного помогает. Мы молчали. Дождь снова забарабанил по крыше, и я подумала, что пятно над кухней, наверное, опять намокло. — Я слышала, Дэрил переехал к Рику, — сказала Мэгги. Голос у нее был осторожный, как будто она ступала по тонкому льду. — Да. — Это, наверное, к лучшему, — она не смотрела на меня. Разглаживала складку на платье — нервный жест, знакомый с детства. — Я просто хочу, чтобы ты была осторожна, Бетти. Он… он не тот человек, с которым все просто. Я подняла глаза. Мэгги не выглядела радостной. Она выглядела встревоженной. Как будто несла на плечах груз, который не могла переложить ни на кого. — Ты никогда не была за то, чтобы мы жили вместе, — сказала я. — Нет, — призналась она. — Не была. Когда Диана дала вам общий дом, я спорила. Говорила, что это неправильно. Что тебе нужно свое пространство, а ему — свое. — Почему ты мне этого не сказала? — Потому что ты взрослая, — она наконец посмотрел на меня. В ее глазах стояла влага. — Ты имеешь право принимать свои решения. Я просто… я просто хочу, чтобы ты была счастлива. И в безопасности. — Дэрил никогда не делал мне ничего плохого, — сказала я тихо. — Знаю, — Мэгги взяла меня за руку. Ее пальцы были теплыми и сухими. — Я знаю. Но он — сложный человек. И он намного старше. Я просто не хочу, чтобы ты пострадала. Я сжала ее руку в ответ. Не потому что соглашалась. А потому что понимала — она говорила это из любви. Не из желания рассорить нас. Из страха за меня. — Я в порядке, Мэгги, — сказала я. — Правда. Она кивнула. Вытерла глаза. Потом заговорила о другом — о детских вещах, которые нужно перебрать, о том, что Гленн хочет построить колыбель сам, но у него руки не из того места растут. Я смеялась, и она смеялась, и на какое-то время в доме стало почти тепло. Когда она ушла, я села на диван и долго смотрела на дверь. Мэгги не радовалась его уходу. Она просто боялась за меня. Но от этого не было легче.

***

На третий день пришла Кэрол. Она не стучала — просто открыла дверь и вошла, как входила во все дома Александрии: с правом, которое ей никто не давал, но которое она взяла сама. Я как раз сидела на полу и пыталась починить расшатавшуюся ножку стула — молоток в одной руке, гвоздь в другой. — У тебя тут протекает, — сказала Кэрол вместо приветствия, глядя на потолок над плитой. — Надо заделать до зимы. — Я знаю. Она села на стул и положила руки на стол. Молча смотрела, как я забиваю гвоздь. У меня получалось плохо: гвоздь гнулся, молоток соскальзывал, и я третий раз начинала заново. — Дай сюда, — сказала она наконец. Я протянула ей молоток. Кэрол взяла его, поправила гвоздь и двумя точными ударами вогнала его в дерево. Потом вернула молоток мне. — Дэрил у Рика, — сказала она. — Я знаю. — Ты в порядке? Я отложила молоток. Вытерла руки о джинсы. Посмотрела на нее — на ее спокойное, непроницаемое лицо, на котором никогда нельзя было прочитать, что она думает. — А ты как думаешь? — спросила я. — Думаю, что ты злишься, — сказала Кэрол. — И правильно делаешь. Я хмыкнула. Встала, подошла к плите, поставила чайник. Достала две кружки — просто чтобы занять руки. — Он сказал, что я не знаю, чего хочу. Что все это — инстинкт. Что это не настоящее. Кэрол молчала. Я засыпала заварку в чайник, залила кипятком. Запах трав — ромашка, мята, что-то еще — поплыл по кухне. — Мэгги считает, что так лучше, — продолжила я. — Что он мне не пара. — Мэгги — твоя сестра, — сказала Кэрол. — Она хочет тебя защитить. — А ты что скажешь? — Я хочу, чтобы ты сама решала, — она взяла кружку, которую я перед ней поставила. — Ты уже не та девочка, которая пела песни всем нам. Ты выжила в Грейди. Ты убивала. Ты имеешь право сама выбирать, с кем тебе быть. И если Дэрил этого не понимает — это его проблема, не твоя. Я села напротив. Обхватила кружку ладонями. Чай был горячим, почти обжигающим, но это было приятно. Кэрол сделала глоток. Посмотрела в окно, где дождь снова накрапывал по стеклу. — Ты сильнее, чем думаешь. Ты уже это доказала. Патруль, работа, дом — ты справляешься. И справишься дальше. С ним или без него. Я кивнула. Мы допили чай молча. Потом Кэрол помогла мне заделать протечку на кухне — у нее оказался кусок брезента и моток проволоки. Мы работали вместе, и это было хорошо. Просто работать. Просто делать что-то руками. Когда она ушла, я села на диван и подумала: Кэрол не сказала, что он вернется. Она сказала — «ты справишься». И это было честнее.

***

На четвертей день я окончательно записалась в патруль, посчитав, что уже достаточно натренировалась. Диана посмотрела на меня долгим взглядом, но кивнула. — Ты из группы Граймса. Справишься. Мне дали утреннюю и вечернюю смены. Два часа утром, два вечером. Винтовка была тяжелой, ремень натирал плечо даже через куртку, но эта боль ощущалась правильной. Честной. Я стояла на смотровой площадке и смотрела на лес. Деревья были мокрыми после дождя, и от земли поднимался пар — редкое, почти сказочное зрелище. Где-то вдалеке бродили ходячие — я видела их тени между стволами. Но они не приближались. Пока что. В перерыве между сменами я зашла к Гленну. Он работал в мастерской — чинил какую-то упряжь для лошадей Александрии. — О, Бет! — он отложил шило. — Я как раз хотел тебя найти. Вот ремень, который обещал. Он протянул мне кожаный ремень с мягкой подкладкой. Я провела пальцами по шву — работа была аккуратной. — Спасибо. — Давай покажу, как крепить, — он взял у меня винтовку и начал продевать ремень через крепления. — Смотри, вот здесь затягиваешь потуже, а здесь оставляешь свободнее, чтобы плечо двигалось. Когда висит на плече — вес распределяется, и рука не затекает. — Где ты этому научился? — В походах, — он пожал плечами. — До всего этого я и гвоздя не мог забить. А теперь посмотри на меня — шорник, плотник, сантехник по совместительству. Я улыбнулась. — Как Мэгги? — спросила я, пока он возился с винтовкой. — Устает сильно, — он вздохнул. — Спит плохо. Я ей говорю — отдыхай, не таскай тяжести. А она все равно лезет помогать. Упрямая, как и ты. — Это семейное. — Точно, — он закончил с ремнем и вернул мне винтовку. — Попробуй. Я закинула винтовку на плечо. Разница была огромная — ремень сидел мягко, не давил, вес распределялся равномерно. — Намного лучше, — сказала я. — Вот и отлично, — Гленн вытер руки о тряпку. — Береги себя там, на стене. — Ты тоже. На вылазках. Он кивнул, и я вышла из мастерской. На улице снова начинался дождь — мелкий, затяжной, обещавший сырость до самого вечера. Я натянула капюшон и пошла домой.

***

На пятый день Мишонн попросила посидеть с Джудит. Был вечер — тот самый час, когда солнце уже село, но небо еще хранит отблески заката, как воду в перевернутой чаше. Мишонн появилась на крыльце с малышкой на руках. Джудит была завернута в лоскутное одеяло и сосредоточенно жевала уголок. — Рик в патруле, Дэрил с ним, — сказала Мишонн. — А мне нужно на склад. Ты же можешь? Я протянула руки, и Джудит перекочевала ко мне. От нее пахло молоком и детским мылом — чистый, новый запах, который не вписывался в этот мир, но именно поэтому был так важен. — Иди. Мы справимся. Мишонн благодарно кивнула и ушла, а я осталась на крыльце с ребенком на руках. Джудит гулила и хватала меня за волосы крошечными пальчиками. — Пойдем в дом, — сказала я ей. — Будем строить башню. Дом Рика был тихим. Слишком тихим для дома, где живут пятеро, включая одного временного жильца. Я устроилась с Джудит на полу в гостиной и начала возводить башню из кубиков. Она рушила ее, заливалась смехом, и я смеялась вместе с ней. Это было странно — смеяться. После всего. Но с Джудит это получалось само собой. Дверь открылась. Я подняла голову. Сердце ударило в ребра, но лицо осталось спокойным. Дэрил стоял на пороге. Уставший. Грязный после патруля. С арбалетом в опущенной руке. Его взгляд метнулся по комнате и замер на мне — на полу, на Джудит на коленях, с рассыпанными кубиками вокруг. — Мишонн попросила посидеть, — сказала я ровно. Он кивнул. Прошел через комнату, обогнув нас по широкой дуге, как будто между нами была проведена невидимая черта. Я слышала, как он возится в соседней комнате — открывает шкаф, что-то бросает на пол. Потом тишина. Джудит загулила громче, вытянула ручки в сторону двери, за которой он скрылся. Она узнала его. Она всегда его узнавала. — Он выйдет, — сказала я ей. — Просто ему нужно время. Дверь скрипнула. Он появился в чистой рубашке — мятой, но чистой. Остановился у стены, скрестив руки на груди. Смотрел на Джудит, не на меня. — Она выросла, — сказал он. — Дети растут быстро. — Да. Он не двигался. Я вернулась к башне, поставила еще один кубик на вершину. Джудит замерла в предвкушении — она знала, что сейчас будет. — Она ждет, когда башня упадет, — сказала я. — Я вижу. — Ты можешь подойти. Она по тебе скучала. Он помедлил. Потом оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов. Сел на корточки напротив нас. Джудит тут же подалась к нему, забыв про башню, и вцепилась в его палец. Его лицо на секунду смягчилось — я видела это. Он всегда был другим с ней. Мягче. Человечнее. — Как патруль? — спросил он, не поднимая глаз. Он обращался к Джудит, но спрашивал меня. — Нормально. — Плечо болит? — Немного. Гленн дал новый ремень. — Хороший ремень? — Да. Джудит что-то лопотала на своем языке, дергая его за палец. Он смотрел на нее — и молчал. Я смотрела на него — и молчала тоже. — Мне надо проверить, — сказал он и встал. — Конечно. Он вышел на крыльцо. Я осталась с Джудит. Башня наконец упала, и она засмеялась. Мишонн вернулась через час. Я попрощалась с Джудит, собрала кубики и вышла на крыльцо. Он сидел на ступеньках. Курил. Самокрутка тлела в пальцах, дым поднимался в вечернее небо. Я остановилась в дверях. Я могла бы пройти мимо. Могла бы спуститься и пойти домой. Я села на ступени. Через одну от него. Тишина. Он затянулся. Выдохнул дым в сторону. — Дождь опять будет, — сказал он вдруг. — Ага. — Крыша у нас протекает над кухней. — Я знаю. Мы с Кэрол заделали брезентом. — Помогло? — Пока да. Он кивнул. Снова затянулся. Я смотрела на улицу — на мокрые крыши, на лужи, в который отражались фонари, на темное небо, который обещало дождь до утра. — Так ты записалась в патруль, — сказал он. — Да. — Это опасно. — Здесь все опасно. Он промолчал. Самокрутка догорала. Он затоптал окурок о ступеньку — резко, почти зло. — Я не должен был так с тобой говорить, — сказал он тихо. — В тот день. — Но ты сказал. — Знаю. Я повернулась к нему. Он не смотрел на меня — смотрел куда-то в темноту, на ворота, на стену. Но я видела, как он сжал челюсть. — Это было неправдой? — спросила я. — То, что ты сказал? Он молчал. Я встала, отряхнула джинсы. Он поднял глаза. В них была та же мука, что и в день его ухода. Но теперь в ней было что-то еще. — Спокойной ночи, Дэрил. — Спокойной. Я пошла к дому. На полпути обернулась. Он все еще сидел на ступенях. Его силуэт был черным на фоне желтых фонарей.

***

Шестой день. Седьмой. Восьмой. Они слились в череду патрулей, бытовых дел, коротких встреч глазами через улицу. Я стояла на стене, чинила протечки, стирала белье, помогала Мэгги перебирать детские вещи. Я жила. Я дышала. Я не ждала — или, по крайней мере, убеждала себя, что не жду. Он был где-то там. У ворот. У дома Рика. На вылазках. Иногда наши взгляды встречались. Я отводила глаза первой. Не потому что было больно. А потому что я больше не хотела быть той, кто ждет. На девятый день группа ушла на большую вылазку. Я стояла на стене, когда они выходили за ворота. Утро было холодным, от земли поднимался туман, и фигуры уходящих казались размытыми, как будто не совсем настоящими. Он шел последним. Арбалет за спиной. Рюкзак на плече. Он не обернулся. Я ждала. Смена закончилась, но я не ушла со стены. Солнце село. Зажглись фонари. Ворота молчали. Я стояла и смотрела на лес, который постепенно растворялся в темноте. Потом — шум. Крики. Ворота распахнулись. Рик тащил раненного. Гленн прижимал руку к боку — между пальцами текла кровь, но он шел сам. Мишонн — с катаной в черной крови. Я искала глазами его. Он вышел последним. Грязный. Уставший. С рассеченной бровью. Живой. Я не побежала. Я спустилась со стены медленно, шаг за шагом, как будто у меня было все время мира. Прошла мимо суетящихся людей и нашла Мишонн. Она стояла у дома Рика и вытирала катану тряпкой. — Все целы? — спросила я. — Патрульный ранен, но выживет, — сказала она, не отрываясь от работы. — Гленн — царапина, ничего серьезного. Дэрил… — она подняла глаза. — Бровь рассечена, но это ерунда. Я кивнула. — Спасибо. Я пошла домой. Прошла мимо дома Рика. Он стоял на крыльце. Наши глаза встретились. Я не остановилась. Не подошла. Я прошла мимо, глядя прямо перед собой. Дома я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза. Он жив. Но пошел он к черту.