Медленное горение

Дэрил

Она снилась мне этой ночью. Я не запомнил деталей — только ощущения, только обрывки образов, которые таяли, как дым, стоило открыть глаза. Ее запах. Ее дыхание на моей коже. Ее пальцы — тонкие, прохладные — на моем плече, на шее, на груди. Я проснулся в чужом диване в доме Рика, и тело было каменным от напряжения. Каждая мышца — как натянутая тетива. Я сел, упер локти в колени, запустил пальцы в волосы. В доме было тихо. Чужая тишина. Не та, что в нашем доме — там тишина была живой, наполненным ее дыханием за стеной, ее шагами на кухне, ее редким, тихим пением, когда она думала, что я не слышу. Здесь тишина была мертвой. Плоской. Как вода в болоте. Я поднялся. Прошел на кухню. Налил воды из кувшина — она была теплой, с металлическим привкусом, — и выпил залпом. Капли потекли по подбородку, по шее, за воротник. Холодно. Но не помогло. Она была во мне. Под кожей. В крови. Как инфекция, от которой нет лекарства. Я мог бы работать до изнеможения, таскать бревна, чистить арбалет, стоять на стене до рассвета — ничего не менялось. Она всегда была там. На периферии. В слепом пятне. В том, что я видел, когда закрывал глаза. За окном занимался рассвет — серый, разбавленный, как грязная вода. Я стоял у подоконника и смотрел на дорожку между домами. Я знал, что она скоро выйдет. Знал ее расписание лучше, чем свое собственное: когда она идет к Мэгги, когда заступает на смену, когда возвращается. Я никогда не следил за ней специально. Просто запоминал. Просто отмечал каждое ее движение, как зверь отмечает движение добычи. Или как добыча отмечает движение хищника. Я все еще не разобрался, кто из нас кто. Скрипнула дверь. Я поднял глаза. Она вышла на крыльцо. В этом своем дурацком свитере. Сером, с вытянутыми рукавами. Том самом, что был на ней в лесу после Тюрьмы. Я помнил, как она в нем спала у костра — сворачивалась калачиком, подтягивая колени к груди, и рукава свисали ниже пальцев. Помнил, как она просыпалась — медленно, неохотно, как ребенок, — и первым делом натягивала эти чертовы рукава на ладони. Сейчас она сделала то же самое. Вышла на крыльцо, поежилась от утреннего холода, натянула рукава на пальцы. Солнце только поднималось из-за стены, и свет был мягким, золотым, почти невесомым. Он падал на ее лицо, на ее растрепанные волосы, на ее плечи, обтянутые серой шерстью. Она была красива. Не той красотой, которую замечаешь сразу — кричащей, яркой, как пламя. Ее красота была тихой. Она проникала в тебя постепенно — как запах дождя, как первый снег, как что-то, что ты не осознаешь, пока не становится слишком поздно. Сейчас, глядя на нее в этом мягком утреннем свете, я чувствовал, как внутри все скручивается в тугой, горячий узел. Я хотел подойти. Хотел взять ее за плечи — и притянуть к себе. Хотел почувствовать, как ее тело прижимается к моему. Хотел запустить руки в ее волосы и запрокинуть ей голову. Хотел увидеть ее глаза — серые, с голубизной на донышке, — и прочитать в них ответ. Она спустилась с крыльца и пошла по дорожке. Босиком. Я заметил это не сразу, а когда увидел — что-то внутри меня сжалось. Она шла босиком по холодной земле, и ее пятки были розовыми от холода, и она, кажется, вообще этого не замечала. Она шла и напевала что-то себе под нос — тихо, едва слышно, — и ее губы двигались в такт мелодии. Я смотрел на ее губы. На то, как они приоткрываются. На то, как она облизывает их — быстро, машинально. На то, как уголок рта дергается в полуулыбке, когда мелодия доходит до знакомого места. Я представил, как целую ее. Как беру ее лицо в ладони и прижимаюсь губами к ее губам. Как она вздрагивает. Как замирает на секунду. Как отвечает — сначала неуверенно, а потом с жадностью, которая меня пугает. Черт. Я отвел взгляд. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Она прошла мимо, не заметив меня. Скрылась за поворотом. А я стоял и чувствовал, как внутри все горит. Как сердце колотится где-то в горле. Как руки дрожат — от желания. От голода. Я вышел на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо, но не помог. Она все еще была там — у меня в голове. В моей крови. Под моей кожей. И я ничего не мог с этим сделать.

***

Завтрак в доме Рика был пыткой. Мы сидели за столом — я, Рик, Мишонн. Джудит возилась на полу с тряпичным зайцем. Карл ушел на тренировку. Рик говорил о патрулях, о стене, о нехватке патронов. Я слышал его голос — далекий, как сквозь воду, — и кивал в нужных местах. Но мои мысли были не здесь. Они были с ней. Она сейчас, наверное, вернулась в дом. Или пошла к Мэгги. Или стоит на стене. Я представил, как она стоит там — винтовка на плече, взгляд устремленный в лес. Ветер треплет ее волосы. Щеки краснеют от холода. Она кусает губу — у нее есть эта привычка, я заметил, — и не замечает, что делает это. Я хочу коснуться ее губ своими. — Дэрил. Я моргнул. Рик смотрел на меня. — Ты слышал, что я сказал? — Патруль. Восточная стена. Смена в полдень. — Это я сказал пять минут назад. Сейчас я спросил, можешь ли ты взять вечерний обход. — Могу. — Ты в порядке? — он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня. — Устал, только и всего. — Ты в последнее время сам не свой. — Работы много. — Может, тебе нужно отдохнуть? —вмешалась Мишонн. Она резала яблоко для Джудит, и ее нож двигался размеренно, аккуратно. — Взять пару дней. Отоспаться. — Мне не нужен отдых. — Ну да, — она подняла глаза, и в них было понимание. — Кому вообще нужен отдых. Рик переглянулся с ней. Я сделал вид, но не заметил. Они знали. Оба знали. Все в этом чертовом поселении знали — кроме, может быть, ее самой. Но никто не говорил вслух. И я был им благодарен за это. Потому что если бы кто-то сказал, если бы кто-то произнес это слово — «она», «Бет», «ты и она», — я бы не выдержал. Я бы сорвался. — Я пойду, — я встал из-за стола. — Стена сама себя не починит. — Дэрил, — позвал Рик. Я обернулся. — Если что-то случилось… ты знаешь, ты можешь поговорить со мной. — Ничего не случилось. Он кивнул.

***

Работа у восточной стены была грязной и тяжелой — такой, какая мне нравилась. Я таскал бревна, забивал гвозди, укреплял распорки. Солнце поднялось выше и начало припекать, несмотря на осеннюю прохладу. Я скинул куртку, оставшись в жилетке, и работал, пока мышцы не начали гореть. Эта боль была приятной. Эту боль я мог контролировать. Не то что другую. Я думал о ней. Непрерывно. Как заезженная пластинка, которую невозможно выключить. Я вспоминал подсобку в торговом центре. Как она тянулась за банкой на верхней полке, встав на цыпочки, и футболка задралась, открывая полоску кожи над поясом джинсов. Бледную. Узкую. С выступающими бугорками позвонков. Я смотрел на эту полоску и думал: коснуться. Просто коснуться. Провести пальцами по позвоночнику снизу вверх и почувствовать, как она вздрагивает. Потом она упала. Я поймал ее. Мои руки сомкнулись на ее талии — сами, инстинктивно. Ее тело вжалось в мое. Я почувствовал ее всю — каждый изгиб, каждую косточку, каждое движение. Она была теплой и дрожащей, и ее запах — травяной, мыльный, что-то еще — ударил в голову, как самогон той ночью у костра. Я держал ее. Секунду. Две. Три. Мои пальцы сжались на ее боках, и я почувствовал, как она замерла. Как перестала дышать. Как ее сердце билось часто, нервно. Я мог бы сделать что угодно. Развернуть ее к себе. Прижать к стеллажу. Запустить руки под ее футболку, что задралась, и почувствовать ее кожу. Горячую. Гладкую. Я мог бы наклониться и коснуться губами ее шеи — где бился пульс. Мог бы услышать, как она выдыхает мое имя. Я не сделал ничего. Отпустил. Отступил. Как чертов трус. Я ударил молотком по гвоздю сильнее, чем нужно. Доска треснула. — Черт, — пробормотал я. — Язык проглотил? Я обернулся. Гленн стоял рядом с ящиком инструментов и смотрел на меня с легкой усмешкой. — Доска гнилая, — сказал я. — Ага, — он кивнул, но в его глазах плясали искорки. — Слушай, я хотел спросить. Ты в порядке? После рейда. — Нормально. — Ты какой-то… дерганный. — Я не дерганный, Гленн. — Ладно, — Гленн поднял руки. — Не дерганный. Просто, знаешь, Бет рассказывала Мэгги, что вы в подсобке… — Что она говорила? — я повернулся к нему слишком резко. Гленн приподнял бровь. — Ничего особенного. Что вы нашли припасы. Что ты ее поймал, когда она упала. Она сказала, ты был… осторожен. Я молчал. Гленн смотрел на меня, и его усмешка стала шире. — Слушай, я не лезу, — сказал он. — Просто, может, тебе стоит поговорить с ней? Она переживает. — Ей не о чем переживать. — Конечно, — он взял ящик и пошел к воротам. Уже отойдя на несколько шагов, бросил через плечо: — Ты знаешь, где ее найти. Если что. Я знал. В этом и была проблема.

***

Кэрол нашла меня, когда я стоял у ворот. Мы давно с ней не разговаривали, и самое ужасное, что я намерено избегал ее. Солнце садилось. Небо было красным, как открытая рана. Я курил и самокрутка дрожала в пальцах. Кэрол подошла бесшумно, встала рядом. — Ты снова куришь, — сказала она. — Ага. — Значит, совсем плохо. Я затянулся. Выдохнул дым в темнеющее небо. Нотаций мне не хватало. — Говори, — сказал я. — Ты же за этим пришла. — Как ты? — Нормально. — Дэрил. Я сжал зубы. Она всегда так делала — повторяла мое имя, когда знала, что я вру. И каждый раз это действовало. Каждый раз мне хотелось то ли ударить что-нибудь, то ли рассказать ей все. — Бет сегодня помогала мне на складе, — сказала Кэрол. Я молчал. — Она молодец. Быстро учится. И не боится работы. — Ага. — Мы говорили о тебе. Я не ответил. — Она спросила, как ты. Я сказала, что нормально, — Кэрол помолчала. — Она сказала, что ты избегаешь ее. Что ты ушел и даже не объяснил толком. Она не понимает, что сделала не так. — Она ничего не сделала. — Тогда почему ты здесь, а не там? Я резко повернулся к ней. — А ты как думаешь? — мой голос был громче, чем я хотел. — Ты думаешь, мне нравится жить у Рика с Мишонн? Нравится спать на этом гребаном диване? Нравится видеть ее каждый день — и не иметь возможности даже подойти? — У тебя есть возможность. Ты просто не пользуешься. — Потому что я не должен! — я швырнул окурок в траву. — Она — ребенок, Кэрол. Ей восемнадцать. Она думает, что влюблена, а на самом деле это просто… инстинкт. Реакция на стресс. Она вцепилась в того, кто оказался рядом. Если бы рядом был Гленн, она бы вцепилась в него. Если бы Абрахам — в него. Это случайность. Это ничего не значит. — Ты веришь в это? — Это так. — Нет, — Кэрол покачала головой. — Это то, что ты хочешь считать правдой. Потому что если это неправда, тебе придется признать, что она — взрослая женщина. И что она выбрала тебя осознанно. Понимая, кто ты и что ты. И тогда тебе придется либо принять это, либо признать, что ты просто боишься. — Я не боюсь, — прорычал я. — Боишься, — она смотрела на меня спокойно, но в ее глазах была сталь. — Ты боишься, что она увидит тебя настоящего. Боишься, что она не отвернется. Боишься, что она скажет «я хочу быть с тобой», и тебе придется поверить, что ты заслуживаешь счастья. — Ты не понимаешь… — Я понимаю больше, чем ты думаешь. Ты думаешь, что ты какой-то особенный? Что ты один такой — сломанный, с темным прошлым, с руками в крови? Посмотри вокруг. Мы все такие. Вся эта Александрия — город сломанных людей. И единственное, что у нас есть, — это шанс. Шанс быть с теми, кто нам дорог. Пока мы еще живы. Я молчал. Грудь вздымалась, воздуха не хватало. — Она ждет тебя, — сказала Кэрол. — Не знаю, сколько еще будет ждать. Может, месяц. Может, год. Может, до завтра. А может, ей надоест, и она найдет кого-то другого. Кого-то, кто не боится. — Например, Эйдана? — вырвалось у меня. Кэрол приподняла бровь. — Видел? — Видел. — И что ты почувствовал? Я сжал кулаки. — Ничего. — Врешь. — Да пошла ты, Кэрол, — я развернулся и пошел прочь. — Вот именно, — сказала она мне в спину. — Вот именно это ты и чувствуешь. И вместо того чтобы разобраться с этим, ты сбегаешь. Я не обернулся. К черту ее.

***

Ночь. Тишина. Я сидел на крыльце дома Рика и смотрел на дорогу. Туда, где был наш дом. Ее дом. Свет в ее окне горел. Я видел смутный силуэт за шторой — она двигалась, что-то делала, жила свою жизнь. Я думал о том, что сказала Кэрол. О том, что сказал Гленн. Все они смотрели на меня и видели то, что я пытался спрятать даже от себя. Я хотел ее. Хотел так, что это причиняло физическую боль. Не просто желание — голод. Грубый, животный, не признающий доводов рассудка. Я хотел прикоснуться к ней. Хотел почувствовать ее кожу под своими пальцами. Хотел изучить ее тело — каждый изгиб, каждую впадинку, каждую родинку. Хотел знать, как она дышит, когда возбуждена. Как она стонет. Как она произносит мое имя — тихо, на выдохе, в темноте. Но я не мог. Потому что она заслуживала лучшего. Кого-то без шрамов. Кого-то без прошлого. Кого-то, кто не просыпается в холодном поту от криков, которые слышал когда-то. Кого-то, кто может дать ей нормальную жизнь. Или я просто убеждал себя в этом. Я вспомнил Эйдана — как он стоял у ее калитки, как она улыбалась ему. Легкая улыбка. Простая. Без груза, который всегда был между нами. Он мог дать ей эту легкость. Мог дать ей будущее — насколько это возможно в мире, где мертвые ходят по земле. Мог дать ей то, чего я никогда не смогу. Я сжал подлокотники кресла. Дерево хрустнуло. Свет в ее окне погас. Она легла спать. Я представил, как она лежит в темноте — на своей кровати, в своей комнате. Я встал. Зашел в дом. Лег на диван и закрыл глаза. Но перед глазами все еще стояла она. Ее волосы в утреннем свете. Ее пальцы, натягивающие рукава на ладони. Ее губы, когда она напевала что-то себе под нос. Ее позвоночник под тонкой тканью футболки. Ее тепло в моих руках. Я хотел ее. И ненавидел себя за это.