Медленное горение

Я проснулась однажды утром от холода — одеяло сползло на пол, и ноги замерзли, хотя еще вчера я спала босиком и не жаловалась. В доме было тихо, и эта тишина больше не казалась мне враждебной. Она стала привычной, как старая рубашка, которую носишь до дыр, но не выбрасываешь. Я полежала немного, глядя в потолок и слушая, как за окном ветер гоняет сухие листья по дорожке — шуршание, похожее на шепот, на тихий разговор, которого я не могла разобрать. Где-то вдалеке хлопнула дверь — кто-то вышел на утренний обход. Где-то залаяла собака — одна из тех, что жили в Александрии и до сих пор не могли привыкнуть к ходячим. Обычные звуки. Обычное утро. Я встала, накинула свитер и вышла на кухню. Здесь было холоднее, чем в спальне. Я поежилась, зажгла горелку и поставила чайник. Пока вода закипала, я стояла у окна и смотрела на улицу. Окно выходило на главную дорожку, и я видела, как Гленн, зевая и кутаясь в куртку, идет к восточной стене с ящиком инструментов. Он двигался медленно, сонно, как человек, который еще не совсем проснулся. Потом появилась Кэрол — она вышла из своего дома с корзиной белья, и ее шаги были быстрыми и четкими. Кэрол всегда стирала рано утром, пока у прачечной не собиралась очередь. Потом Рик — уже одетый, подтянутый — направился к воротам проверять посты. Я смотрела на них и думала: вот так выглядит нормальная жизнь. Та жизнь, ради которой мы боролись. Та жизнь, которую мы почти потеряли. Чайник закипел с тихим свистом. Я налила кофе в кружку с отбитым краем — ту, которую любила больше других, сама не зная почему, — и вышла на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо, и я зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, то замерла. Потому что воздух был другим. Не летним — влажным и душным, с комарами и запахом скошенной травы. Осенним. Холодным и чистым, как вода из родника. Он пах дымом — кто-то уже топил печь, и этот запах был таким уютным, что хотелось завернуться в него, как в одеяло. И яблоками. Сладкими, чуть подгнившими, из сада за восточной стеной. Я стояла на крыльце, обхватив кружку ладонями, и вдыхала этот воздух, и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое. Что-то, похожее на покой. Из-за поворота снова появился Гленн — он шел обратно, забыв что-то в мастерской, и заметил меня. — Доброе утро, Бет! — крикнул он, придержав ящик коленом. Голос у него был хриплым со сна, но бодрым. — Ты чего так рано? Не спалось? — Кофе захотелось, — я подняла кружку, показывая. — Ты уже работаешь? — Восточная стена опять просела, — он вздохнул и перехватил ящик поудобнее. — Рик сказал укрепить до следующей недели, а у нас бревна не распилены. Я с утра пилу ищу — Абрахам вчера забрал и не вернул, как обычно. Если увидишь его — скажи, что я его убью. Ну, или хотя бы покалечу. Смотря по настроению. — Обязательно скажу, — я улыбнулась и отпила кофе. — Может, попросить у Кэрол? У нее всегда все есть. — У Кэрол есть все, кроме пилы, — он покачал головой. — Я уже спрашивал. Ладно, пойду. Увидимся. Он помахал рукой и исчез за углом. Я смотрела ему вслед и думала о том, как сильно он изменился. Когда мы встретились впервые — кажется, это было в другой жизни, — он был просто мальчишкой, который ухлестывал за Мэгги. Теперь он стал мужем моей сестры, будущим отцом, человеком, который вставал в шесть утра и шел чинить стену. Он стал серьезнее, но в нем все еще жила та легкость, за которую Мэгги его полюбила. Я помнила, как он смотрел на нее, когда мы только пришли в Александрию, — будто она была единственным человеком в мире, достойным внимания. Я хотела, чтобы на меня так смотрели. Когда-нибудь. Я допила кофе и вернулась в дом. Нужно было одеться, позавтракать, проверить винтовку перед утренним патрулем. Это утро казалось мне другим, не таким, как обычно. Может, из-за того, что вчера Эйдан поцеловал меня у восточной стены, и этот поцелуй был… правильным.

***

С Эйданом все началось не вдруг, а постепенно, как начинается осень. Сначала он просто проходил мимо моего дома — якобы случайно, якобы по делам. Останавливался, говорил что-то о погоде, о патрулях. Я отвечала — коротко, вежливо, — и шла дальше. Но он приходил снова. И снова. И однажды я поймала себя на том, что жду его. Что смотрю на дорожку, по которой он обычно шел. Он был другим. Не таким, как все, с кем я сталкивалась последние два года. В нем не было той тяжести, которая появляется у людей, слишком много видевших. Его руки были чистыми — в прямом и переносном смысле. Его глаза не прятали темных воспоминаний. Он родился в безопасности и с начала апокалипсиса прожил за стенами, и это делало его… легким. Я не знала, хорошо это или плохо. Но с ним было просто. С ним не нужно было разгадывать молчание. Мы начали гулять по вечерам. Вдоль стены, где закатное солнце раскрашивало небо в персиковый и розовый, а тени становились длинными и мягкими. Он держал меня за руку — его ладонь была теплой и гладкой, без мозолей, — и рассказывал о своей жизни до всего этого. О школе, где его мать была директором. О том, как он чертил планы домов на полях тетради. О том, как хотел стать архитектором. Его мечты были светлыми и наивными, и я слушала их с тем чувством, с каким слушают старые сказки — зная, что это неправда, но все равно наслаждалась. В тот вечер, когда он впервые меня поцеловал, мы сидели на скамейке у восточной стены. Солнце садилось за деревья, и небо горело золотом и пурпуром. Он замолчал на полуслове и посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего мое сердце пропустило удар. От ожидания. Я знала, что сейчас произойдет. И я хотела этого. Он наклонился. Его ладонь легла на мою щеку — теплая, чуть влажная. И он поцеловал меня. Нежно. Осторожно. Его губы были мягкими и пахли мятой — он всегда жевал мятные листья, говорил, что это успокаивает. Я закрыла глаза и позволила себе ответить. Это был хороший поцелуй. Правильный. Без пожара в груди, без головокружения, без чувства, что земля уходит из-под ног. Просто теплый, нежный поцелуй — такой, какие, наверное, бывают в нормальной жизни. — Я давно хотел это сделать, — сказал он, отстранившись. Его глаза блестели. — Знаю, — ответила я и улыбнулась. Он засмеялся — легко, открыто, — и я засмеялась вместе с ним. И в этот момент мне показалось, что все будет хорошо. Что я смогу быть счастливой. С ним.

***

Потом были дни, которые текли один за другим, как вода в ручье. Спокойно. Без всплесков. Эйдан приходил почти каждый вечер. Приносил цветы — полевые ромашки, васильки, что-то желтое, чему я не знала названия — и я ставила их в стеклянную банку на кухне. Они стояли там несколько дней, а потом увядали, и он приносил новые. Это было мило. По-домашнему. Так, наверное, и должны выглядеть отношения — цветы на подоконнике, совместные ужины, разговоры о пустяках. Я никогда не знала этого раньше. До всего этого у меня не было парня — только пара неуклюжих свиданий и один поцелуй за школьным спортзалом, который ничего не значил. Все серьезное началось после. В лесу. С ним. Но теперь был Эйдан, и он был рядом. Он держал меня за руку, когда мы гуляли. Он ждал меня после патруля у ворот. Он сидел со мной на крыльце и смотрел на звезды, и мы говорили о чем-то простом. О том, что зима будет холодной. О том, что неплохо бы утеплить окна до первого снега. О том, что Мэгги наконец-то нашла на складе нужные детские вещи. Он починил протекающую крышу над кухней — ту, с которой мы с Кэрол мучились с брезентом и проволокой. Я проснулась однажды утром от стука: он уже сидел на крыше с молотком и досками, и его светлые волосы торчали в разные стороны, а на щеках красовалось пятно сажи. Я вышла на улицу в пижаме и задрала голову. — Что ты делаешь? — крикнула я. — Чиню крышу! — отозвался он, улыбаясь. — Ты же говорила, что протекает. Я решил — чего ждать. — Я не просила тебя чинить! — А я сам! — он засмеялся. — У меня руки из нужного места растут. Я же будущий архитектор. Мы, архитекторы, все умеем. Я засмеялась в ответ и пошла варить кофе. Когда он спустился, перепачканный и довольный, я поцеловала его в щеку. — Спасибо. — Не за что, — он обнял меня, от него пахло деревом и потом. — Я все таки твой парень. Должен помогать. Твой парень. Эти слова все еще звучали странно. Как новая одежда, которую не успел обносить. Но я кивала и улыбалась, потому что так было правильно. Потому что он был хорошим. Потому что я выбрала его. Мэгги одобрила. Когда я пришла к ней через несколько дней после того, как Эйдан впервые остался у меня до темноты, она обняла меня на кухне и прошептала на ухо: «Я рада, что ты счастлива». Я не ответила, просто прижалась к ней. Она была теплой и пахла детским мылом и мятой, и живот ее упирался в мой, и это было странно — думать, что там, внутри, растет мой племянник или племянница. Маленький человек, который никогда не узнает, каким был мир до всего. Гленн тоже был рад, хотя выражал это по-своему. Когда мы вчетвером, — я, Эйдан, Мэгги и Гленн — ужинали у них дома, он подшучивал над Эйданом, но в его шутках не было злобы. Только тепло. Только желание защитить меня — не как хрупкую вещь, а как сестру. — Ты заходи, — сказал Гленн в тот вечер, когда Эйдан проиграл третью партию в карты подряд. — В следующий раз я тебя научу. У меня система. — У тебя не система, а у тебя шулерство, — заметила Мэгги. — Это стратегия. — Это жульничество. — Все равно проиграл, — вздохнул Эйдан, но улыбался, и его пальцы перебирали край карты. — С вами вообще можно играть? Или вы всегда так? — Всегда, — хором ответили мы с Мэгги и переглянулись, и засмеялись, и это было так по-семейному, что у меня защемило в груди. В хорошем смысле. В том, который напоминал мне вечера на ферме — до всего, до ходячих, до смерти, — когда мы сидели за большим столом и играли в игру, и папа жульничал, а мама делала вид, что сердится. Я смотрела на Гленна, который сгребал карты и пытался пересчитать колоду, которой не хватало двух карт. На Мэгги, которая положила голову ему на плечо. На Эйдана, который сидел рядом со мной и держал меня за руку под столом. И думала: вот как это должно быть. Семья. Тепло. Простота. Но иногда — редко, очень редко — я ловила себя на том, что смотрю в окно. Что ищу глазами знакомый силуэт. Что думаю о другом человеке, который сейчас, наверное, сидит на подоконнике в доме Рика и смотрит на ту же луну. Я одергивала себя и возвращалась к картам. К смеху. К Эйдану. И говорила себе, что это и есть счастье.

***

Тот вечер, когда все изменилось, начался как обычно. Был вторник или среда — я не помнила точно, дни в Александрии сливались в один бесконечный поток. Эйдан пришел после ужина, когда солнце уже село и на улице похолодало. Мы сидели у меня на диване и разговаривали. О том, что Джудит сказала новое слово — кажется «мяч», и Рик теперь везде таскает за ней мяч, ожидая, что она скажет это снова. О том, что Кэрол нашла на складе старые банки с краской и хочет покрасить скамейки у ворот, и Эйдан обещал ей помочь в выходные. В доме было тепло — я затопила камин с вечера, и дрова потрескивали в тишине. Свет керосиновой лампы падал на стены желтыми бликами, и в этом свете лицо Эйдана казалось особенно мягким, особенно добрым. Он говорил, а я слушала, и мои мысли текли куда-то далеко. Не к кому-то конкретному. Просто в туман. В ту осеннюю дымку, которая окутывает Александрию в последние дни. Потом он поцеловал меня. Этот поцелуй был не таким, как первый, — не нежным и осторожным, а более глубоким, более настойчивым. Я закрыла глаза и снова позволила себе ответить. Его ладонь легла на мою щеку и медленно скользнула вниз — по шее, по плечу, задерживаясь на ключице. Его пальцы расстегнули верхнюю пуговицу моей рубашки. Я услышала, как тихо звякнула пуговица — металл о металл, — и почувствовала прохладный воздух по коже. Потом вторую. Его рука скользнула под ткань и легла на мой живот. Ладонь была теплой и немного влажной, и я вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Он двинулся выше. Его пальцы коснулись края моего бюстгальтера, и я замерла. Вдох. Выдох. Я хотела этого. Я хотела быть нормальной. Хотела, чтобы мое тело отвечало так, как должно отвечать, когда тебя касается парень, который тебе нравится. Хотела, чтобы в голове была только одна мысль — «да». Но в моей голове было не это. В моей голове была подсобка. Торговый центр. Пыль, темнота и запах старых консервов. Я вспомнила, как упала с ящика и как он поймал меня — быстро, беззвучно. Как его руки сомкнулись на моей талии. Как моя спина вжалась в его грудь. Как его дыхание коснулось моего виска — горячее, хриплое. Как я замерла в его руках и не хотела, чтобы он отпускал. Как мое тело ответило ему — не словами, не мыслями, а чем-то более глубоким, более древним. — Нет, — выдохнула я. Эйдан замер. Его рука остановилась там, где была — на моих ребрах, под тканью рубашки. Я открыла глаза и увидела его лицо: растерянное, с приоткрытыми губами и морщинкой между бровей. — Нет, нет, нет, — я взяла его за запястье и осторожно отвела его руку. — Подожди. Не сейчас. Пожалуйста. — Я что-то сделал не так? — спросил он, и его голос был тихим и немного испуганным. — Я думал, ты тоже хочешь. Прости, если… — Нет, — я покачала головой. — Ты все сделал правильно. Дело не в тебе. Я просто… я не готова. Правда. Мне нужно еще немного времени. — Хорошо, — он выдохнул и убрал руки. Поправил мою рубашку — бережно, аккуратно, одну пуговицу за другой. — Я не буду давить. Просто скажи, когда будешь готова. — Спасибо. Он улыбнулся — чуть натянуто, но все еще тепло. Посидел еще немного, допил чай, потом поцеловал меня в щеку на прощание и ушел. Я закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза. Перед глазами стоял не он. Перед глазами стояли руки Дэрила на моей талии. Его дыхание. Его запах. И мое собственное желание — то, которое я так старательно закапывала, но которое прорывалось в самые неожиданные моменты. Я сползла по двери на пол и уткнулась лицом в колени. Слез не было. Только пустота. Только усталость. Только злость на себя. Я хотела его. Не Эйдана — Дэрила. Хотела так, что боялась произнести это даже мысленно. И это желание никуда не делось за эти недели — оно просто затаилось, как дверь в норе, и ждало момента, чтобы вырваться наружу. — Черт бы тебя побрал, Диксон, — прошептала я в темноту. — Пошел к черту из моей головы.

***

Собрание состоялось через два дня. Рик объявил о нем заранее, передав через Гленна. В Александрии заканчивались медикаменты — последние антибиотики ушли на лечение простуды у детей, бинты источились от бесконечных стирок, обезболивающего не было уже месяц, и Мэгги, которая готовилась к родам, нуждалась в нем больше всех. По слухам, которые принес один из александрийцев, работавший когда-то в фармацевтической компании, в восьми милях к западу был заброшенный склад — маленький, региональный, который могли не разграбить. Слухи были шаткими, но выбирать не приходилось. Народу набилось в дом Рика порядочно. Рик стоял у стола с картой, разложенной так, чтобы видели все. Мишонн сидела на диване, и ее катана лежала на коленях — она всегда старалась держать ее при себе, даже в самые мирные моменты. Гленн опирался о дверной косяк, скрестив руки на груди, и его лицо было сосредоточенным. Мэгги устроилась в кресле, вытянув ноги, и время от времени морщилась — ребенок толкался, она говорила, что он будет футболистом. Кэрол сидела на стуле у стены, прямая и спокойная. Абрахам возвышался в углу, скрестив руки на груди, и время от времени бросал короткие фразы. Юджин что-то бормотал про логистику и оптимальные маршруты — его никто не слушал, но он все равно говорил. Я пришла вместе с Эйданом. Он держал меня за руку всю дорогу от моего дома до дома Рика, и его пальцы были теплыми и уверенными. Мы вошли в комнату, и несколько человек обернулись. Я заметила, как Мэгги улыбнулась, увидев нас вместе. Как Гленн кивнул. Как Кэрол скользнула по мне быстрым взглядом и вернулась к своему спокойному ожиданию. Дэрил как всегда сидел на подоконнике, скрестив руки. Молчаливый. Неподвижный. Я не смотрела на него — или, по крайней мере, старалась не смотреть. Но я чувствовала его присутствие. Всегда чувствовала. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моей руке в ладони Эйдана, по тому, как Эйдан наклонился ко мне и что-то прошептал — что-то простое, вроде «хочешь сесть?» — и отвел глаза. Я видела это краем зрения. Видела, как сжались его пальцы на бицепсах. Видела, как что-то промелькнуло в его лице — слишком быстрое, чтобы я могла это назвать. И, наверное, мне показалось. — Группа — четыре человека, — начал Рик, когда все расселись. Его голос был спокойным, но в нем чувствовалась усталость. — Я, Гленн, Дэрил, Абрахам. Задача — разведка. Если склад цел — берем что можем и возвращаемся. Если нет — ищем альтернативу. Маршрут — вдоль ручья, потом через холмы. Местность сложная, но проходимая. — Почему не через главную дорогу? — спросил кто-то из александрийцев. — Потому что главная дорога забита машинами и ходячими, — ответил Рик. — Мы проверяли в прошлом месяце. Лес безопаснее. — Лес никогда не безопасен, — заметила Мишонн. — Безопаснее — не значит безопасен, — сказал Рик. В комнате повисла тишина, нарушаемая только дыханием и тресков дров в камине. Я смотрела на карту, на отметки маршрута, на кружки и стрелки, и внутри меня росло решение. Я не собиралась этого говорить. Не планировала. Но слова вырвались сами: — Я пойду. Головы снова повернулись ко мне. Я стояла и смотрела на Рика. Он выдержал мой взгляд — спокойно, оценивающе — и кивнул, скорее задумчиво, чем удивленно. После торгового центра мое имя на собраниях больше не вызывало споров. Ну, почти. — Бет, — Эйдан сжал мою руку, привлекая мое внимание. — Можно тебя на минуту? Я вышла с ним на крыльцо. Дверь закрылась, отрезая нас от тепла и света, и мы остались вдвоем в холодной осенней темноте. Над головой горели звезды — яркие, колючие, — и от дыхания поднимался пар. Он стоял передо мной, и его лицо было бледным и напряженным, а глаза — встревоженными. — Ты серьезно? — спросил он, и его голос прозвучал громче, чем он, наверное, хотел. — Опять? — Что «опять»? — я скрестила руки на груди. — Я сходила один раз и вернулась. Это не первая моя вылазка. — Это другое, Бет. Восемь миль вглубь леса. Два дня. Это не то же самое, что стоять на стене или идти в торговый центр на пару часов. — Я знаю, что это серьезно, — я старалась говорить спокойно, но внутри закипало раздражение. — Я не ребенок, Эйдан. Я умею стрелять. Я знаю лес. Я выживала в нем две недели — одна, с одним только ножом. Ты забыл об этом? — Я не забыл. Просто… — он запнулся, подбирая слова. — Я не хочу тебя потерять. — Ты не можешь меня потерять, если я сама за себя могу постоять. — А если не сможешь? — он шагнул ближе, и его руки легли на мои плечи. — Что, если там будет слишком много ходячих? Что, если ты не успеешь? Что, если я больше никогда тебя не увижу? — Тогда ты будешь жить дальше, — сказала я. — Так же, как все мы живем, когда теряем кого-то. Это наш мир, Эйдан. Здесь нет гарантий. Ни для меня. Ни для тебя. Ни для Рика. Ты можешь не вернуться с патруля. Я могу не вернуться с вылазки. Но если мы будем сидеть за стенами и бояться каждого шага, мы проиграем. Он замолчал. Я видела, как в его глазах борются страх и непонимание, как его пальцы сжимаются на моих плечах, как его губы сжимаются в тонкую линию. Он правда боялся. Но его страх душил меня. — Пойдем внутрь, — сказала я, снимая его руки со своих плеч. — Я хочу это обсудить при всех. Это касается не только нас. Мы вернулись в комнату. Рик как раз говорил о маршруте — что-то о старом мосте через ручей, который мог обвалиться, — когда Эйдан вдруг выступил вперед. — Я против, — сказал он, и его голос был громче, чем нужно, так что все в комнате повернулись к нему. — Чтобы Бет шла. Тишина стала глубже. Я видела, как Мэгги сжала руку Гленна, лежавшую на ее плече. Как Мишонн медленно приподняла бровь. Как Кэрол подалась вперед — она всегда знала, когда назревает конфликт, и всегда была готова вмешаться. — Почему? — спросил Рик спокойно. — Потому что это слишком опасно, — сказал Эйдан. — Она не военный. Она не тренирована так, как вы. Она не… — Я была в торговом центре, — перебила я. — Я справлюсь. — Я знаю, но… — Я был с ней, — подал голос Гленн. — Она не паниковала. Стреляла, когда нужно. Не отставала. Справилась не хуже меня. — Это другое, — Эйдан покачал головой, и его светлые волосы упали на глаза. — Там был короткий рейд. А здесь — восемь миль в одну сторону, два дня в лесу. Это серьезно. — Ты думаешь, я несерьезна? — Я думаю, — раздался голос от окна, — что она готова лучше, чем многие из тех, кто здесь сидит. Я повернулась. Дэрил не двинулся с места — все так же сидел на подоконнике, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, а голос — ровным, почти ленивым. Но в этом голосе звенело что-то, заставившее всех замолчать. — Что? — переспросил Эйдан, и в его тоне промелькнула враждебность. — Говорю, что она сильная, — повторил Дэрил, глядя прямо на Эйдана. — Я видел ее в лесу. После Тюрьмы. Видел в торговом центре. Видел на стене. Она справляется. Лучше, чем некоторые. — Я не говорил, что она слабая, — Эйдан сжал челюсти. — Ты сказал «не готова». Это почти то же самое, — Дэрил пожал плечами. — Но это твое дело. Я просто высказал свое мнение. Он замолчал, и его взгляд на мгновение встретился с моим. Всего на секунду. Рик перевел взгляд с Дэрила на меня. С меня на Эйдана. Я видела, как он принимает решение — быстро, привычно, как делал это сотни раз. Как он взвешивает все «за» и «против» в уме, перебирая варианты. — Бет идет пятым, — сказал он наконец. — Выходим завтра на рассвете. Вопрос закрыт. Эйдан выдохнул — длинно, тяжело — и вышел из комнаты, не сказав больше ни слова. Я не пошла за ним. Вместо этого я осталась стоять, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Когда все начали расходиться, я вышла на крыльцо. Звезды все еще горели. Воздух все еще был холодным и чистым. Я стояла и глубоко дышала, и чувствовала, как внутри разливается странное спокойствие. Я снова иду на вылазку. Я снова буду рядом с ним. И я не знала, радует меня это или пугает. Дверь скрипнула. Я обернулась. Дэрил стоял на пороге — арбалет в руке, куртка накинута на плечи. Свет из дома падал на его лицо, делая его резче, суровее, и тени залегли под глазами. — Ты не должен был, — сказала я. — Что? — он шагнул вперед и остановился у перил, на расстоянии вытянутой руки. — Защищать меня перед Эйданом. Я сама могу за себя постоять. — Я не защищал, — он пожал плечами. — Сказал то, что думаю. — Это одно и то же. — Нет, — он повернул голову и посмотрел на меня. — Ты справляешься. Я это видел. Он нет. Вот и все. — Вот и все? — я усмехнулась и покачала головой. — Что ты хочешь, Дэрил? Он молчал. Я смотрела на его лицо — на его сжатые челюсти, на его глаза, в которых что-то боролось. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, но передумал. — Ничего, — сказал он. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все дрожит. Он стоял так близко, что я могла коснуться его — протянуть руку и дотронуться до его плеча, до его щеки, до шрама на скуле. — Эйдан хороший, — сказал он вдруг, и его голос стал тише. — Я знаю. — Он заботиться о тебе. — Да. — Это хорошо. Я ничего не ответила. Слова застревали в горле. Я хотела спросить: «А ты? Ты заботишься обо мне?» Но не спросила. Потому что боялась ответа. Или, наоборот, боялась, что ответа не будет. — Мне пора, — сказал он. — Завтра рано вставать. — Спокойной ночи, Дэрил. — Спокойной, Бет.