Медленное горение

Рассвет сочился сквозь туман, как молоко сквозь воду, — медленно, нехотя, разбавляя серый сумрак бледной белизной. Воздух был холодным и влажным, но пах прелой листвой, дымом из александрийских труб и чем-то еще — может, близким снегом, а может, просто тишиной. Я стояла у ворот, засунув руки глубоко в карманы куртки, и смотрела, как из этого тумана проступают фигуры моих людей. Моей семьи. Первым появился Абрахам. Он вынырнул из белой мглы, огромный и несокрушимый, как скала, и сразу принялся проверять свой рюкзак. Его пальцы двигались с отточенной механикой — проверить флягу на поясе, — и в каждом движении чувствовалась многолетняя привычка. Я смотрела на него и думала, что в этом есть что-то глубоко успокаивающее: в его неизменности, в его ритуалах, в том, как он всегда был готов. Не просто готов — подготовлен. Так, как может быть подготовлен только человек, который видел слишком много и знает цену секунде. Рядом со мной Гленн зевнул так широко, что у него хрустнула челюсть. Я услышала этот хруст — тихий, почти интимный звук, — и повернулась к нему. Он потер лицо ладонями, размазывая по щекам остатки сна, и пробормотал что-то неразборчивое в воротник куртки. — Что? — переспросила я. — Я говорю: кофе, — повторил он громче, и его голос все еще был хриплым со сна. — Кофе должен быть изобретен заново в первую очередь. Не электричество, не двигатели внутреннего сгорания. Кофе. Потому что без кофе все остальное не имеет смысла. — Ты можешь сам его сварить, — отозвался Абрахам, не поднимая головы от рюкзака. Его бас прозвучал глухо, как будто прошел сквозь вату. — Зерна есть на складе. Я сам их видел. В банке, с надписью «Кофе». — Зерна есть, а кофемолки нет, — Гленн вздохнул трагически, и этот вздох был таким театральным, что я невольно улыбнулась. — И кипятка нет. И сахара нет. И сливок нет. Вообще ничего нет, кроме зерен. Это все равно что иметь машину без колес. — То есть тебе нужен личный бариста? — уточнил Абрахам. — Мне нужен мир, в котором бариста еще существует. Понимаешь? Не просто выживание — а жизнь. Цивилизация. Социальные роли и все такое. Чтобы кто-то умел делать эспрессо, а кто-то умел его пить. — Бариста не выжил бы, — сказала я, пряча улыбку в шарфе. — У них слишком узкая специализация. В новом мире ценятся другие навыки. Например, умение отличать съедобный гриб от ядовитого. Или умение не храпеть по ночам. Гленн посмотрел на меня с притворной обидой, и в этом взгляде было столько знакомого, столько домашнего, что у меня защитило сердце. — Ты только что уничтожила мою единственную надежду на нормальную жизнь, — заявил он. — Единственную, Бет. Я запомню это. Когда-нибудь, когда мир восстановится и откроются кофейни, я не позову тебя на открытие. — Твоя единственная надежда — это Мэгги, — напомнила я. — И она ждет тебя дома. С теплым ужином. Без кофеина. Его лицо смягчилось при упоминании ее имени. Это происходило каждый раз — как по волшебству. Все морщинки разглаживались, глаза теплели, и он становился похож на того мальчишку, который когда-то, в другой жизни, при виде Мэгги краснел. — Самая красивая надежда во всей Александрии, — сказал он тихо. Почти про себя. — И самая терпеливая, — добавил Абрахам. — Учитывая, что она вышла за тебя. — Эй! — Что «эй»? Ты очень громко храпишь. Это был гул, похожий на отдаленную работу дизельного двигателя. Я засмеялась, и смех получился легким, почти беззаботным — тем смехом, который возникает только между своими. Он разнесся в тумане, и на секунду мне показалось, что даже холод отступил. В этот момент из белой мглы появился Рик. Он шел неспешно, но в его походке не было ни капли праздности — только спокойная, уверенная грация человека, который знает, куда идет, и знает, зачем. Туман расступался перед ним, как будто признавал его право быть здесь. Его взгляд пробежался по нам, оценивая каждого — не как командир на утреннем смотре, а как лидер, которому действительно не все равно. Он задержался на мне на секунду дольше, и в этом взгляде была та особая теплота, которую я научилась распознавать. Отцовская. Заботливая. Видящая. — Все готовы? — спросил он. Голос был спокойным, но в нем слышалась та сосредоточенность, которая появлялась только перед выходом. — Готовы, — ответил Абрахам. — Тогда слушайте. Склад в восьми милях к западу. Идем по руслу ручья, потом через холмы. Местность сложная, но проходимая. Если наткнетесь на ходячих — стрельбу не открываем без крайней необходимости. Работаем ножами, арбалетом. Чем тише — тем лучше. Мы не хотим привлечь внимание. — Идеально, — кивнул Гленн. — Тихо, быстро, профессионально. Как я. — Как ты, — подтвердила я. Он улыбнулся мне — широко, открыто, — и я улыбнулась в ответ. И тут я почувствовала его. Дэрил стоял у столба ворот, и его присутствие я ощутила раньше, чем увидела. Он был тенью в тумане — неподвижной, молчаливой, — но эта тень имела вес. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но я слишком хорошо его знала, чтобы верить в эту лень. Его глаза сканировали каждый дюйм пространства перед собой — лес, туман, горизонт, — и ничего не упускали. Его пальцы лежали на арбалете, и большой палец медленно, почти бессознательно поглаживал спусковой крючок. Я видела этот жест столько раз, что он стал частью моего собственного языка. Так он успокаивался. Так он готовился. — Выдвигаемся, — сказал Рик. Ворота открылись, и холодный ветер ударил в лицо. Мы вышли в лес. И когда мои ноги ступили на мерзлую землю за стеной, я почувствовала странное, почти забытое чувство. Чувство свободы. Чувство, что я именно там, где должна быть. Лес встретил нас тишиной. Даже птицы молчали, словно прислушиваясь к чему-то, чего мы не могли услышать. Под ногами хрустел иней, и этот хруст разносился в холодном воздухе громче, чем хотелось бы. Мы шли медленно, выверенно, каждый на своем месте. Рик впереди, прокладывая путь. Дэрил чуть правее, его глаза сканировали подлесок с той нечеловеческой внимательностью, которая когда-то пугала меня, а теперь казалась единственно правильной. Я за Гленном, чья походка была чуть более расслабленной, чем требовала обстановка, но он всегда был таким — напряжение сбрасывал через движение, через болтовню, через улыбку. Абрахам замыкал, и его шаги звучали как удары метронома — ровно, надежно, неизменно. Первые несколько миль мы шли в молчании. Не потому что нам нечего было сказать, а потому что лес сам был разговором. Его запахи — прелая листва, хвоя, сырая земля, — его звуки, его настороженное внимание. Я вдыхала холодный воздух и чувствовала, как он проникает в легкие — чистый и острый, как лезвие. В Александрии воздух был другим: теплым, домашним, с примесью дыма и запахом готовящейся еды. Здесь, в лесу, он был первозданным. Таким, каким был до всего. Таким, каким он останется после. Я думала об Эйдане. Вчера он приходил ко мне — сидел на крыльце, держал за руку и говорил, что волнуется. «Ты не обязана ходить на каждую вылазку, Бет. Есть другие люди. Есть я. Почему ты не можешь просто остаться?». Его глаза были такими искренними, такими полными страха, что я почти согласилась. Почти. Но потом я вспомнила, как стояла на стене и смотрела на лес, и понимала: если я останусь, я перестану быть собой. Я стану той, кого прячут. Той, кого берегут. А я не хотела, чтобы меня берегли. Я хотела быть рядом. С ними. С ним. Где-то через час Гленн нарушил молчание. Он вообще не мог долго молчать — это было его проклятием и его даром. — Знаете, что я понял за эти годы? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Его голос прозвучал неожиданно громко, и где-то в ветвях встрепенулась птица. — Что ты слишком много болтаешь? — предположил Абрахам из-за моей спины. — Нет. Я понял, что апокалипсис — это не про ходячих. Это про бесконечную ходьбу. Мы ходим, и ходим, и ходим. Иногда мне кажется, что мои подошвы стерлись еще в прошлом году, а я просто не заметил. Иду на одних костях. — Это потому что ты не умеешь правильно распределять вес, — сказала я. — Ты наступаешь на всю стопу сразу. Надо с пятки на носок перекатываться. Меньше устаешь. — У есть есть теория, — продолжил он, полностью игнорируя мой совет с той царственной легкостью, с какой он игнорировал все, что не вписывалось в его картину мира. — Если сложить все мили, которые мы прошли с начала этого безумия, мы бы уже обогнули земной шар. А может, и дважды. — Если бы земной шар все еще существовал, — заметил Абрахам. — А мы как живем? Он существует. Просто на нем теперь меньше людей и больше ходячих. Но суть не в этом. Суть в том, что я заслужил медаль. Или хотя бы новые ботинки. — Медаль за ходьбу? — переспросил Рик, и в его голосе слышалась та редкая улыбка, которая появлялась только в кругу своих. — Медаль за выдающуюся выносливость. Я бы ее носил каждый день. На груди. Чтобы все видели. — Ты получаешь медаль за выносливость каждый вечер, когда Мэгги не убивает тебя за храп, — сказал Абрахам. — Я не храплю! Я засмеялась, и смех получился легким и свободным. Дэрил, шедший справа, не обернулся, но я видела, как дернулся уголок его рта — тот жест, который я коллекционировала в своей памяти, как редкие монеты. Он слышал нас. Он был с нами. И от этого становилось теплее.

***

К полудню мы вышли к ручью. Он был нешироким, но быстрым — вода неслась по камням с тем особенным звоном, который бывает только у ледяных потоков. Берег был усыпан палой листвой, мокрой и скользкой, и пахло здесь сыростью, мхом и чем-то сладковатым — может, поздними грибами, а может, просто осенью. Рик объявил привал, и группа рассыпалась по берегу, как бусины с порванной нитки: каждый знал свое место, каждый знал, что делать. Я спустилась к воде и опустилась на корточки. Протянула ладони к потоку и зачерпнула воду — она была такой холодной, что пальцы заломило. Я плеснула ее в лицо, и холод обжег кожу, выбивая из меня остатки утренней сонливости. Капли стекали по вискам, по шее, за шиворот, и я зажмурилась от удовольствия — острого, почти болезненного. В этом было что-то очищающее. Как будто холод смывал не только грязь, но и тревоги, и мысли, и все лишнее, что накопилось за эти дни. За моей спиной Гленн с грохотом уронил рюкзак на землю и сел на поваленное дерево, вытянув ноги. — Я больше не чувствую своих ступней, — объявил он. — Они онемели где-то час назад. Может, два. Я не считал. — Это потому что ты шнуруешь ботинки слишком туго, — заметил Абрахам, не оборачиваясь. Он стоял у кромки леса, и его взгляд медленно обходил периметр — привычка, которую, наверное, вбивали в него годами тренировок. — Я шнурую их нормально! Если я зашнурую их слабее, они свалятся. Они и так еле держатся. Посмотри на их — это не ботинки, это кусок кожи на веревке. Абрахам повернул голову и окинул обувь Гленна оценивающим взглядом. — Ну, — сказал он, — веревка, по крайней мере, хорошая. — Веревка отличная, — согласился Гленн. — Веревку я выбирал сам. А ботинки мне достались по наследству от какого-то парня, который, кажется, был на два размера больше. — Это заметно. — Что заметно? — Что ты в них как клоун, — сказал Абрахам. — Только клоуны так ходят — вразвалочку. — Я не хожу вразвалочку. — Ходишь-ходишь. Особенно после третьей мили. Ты начинаешь переваливаться с ноги на ногу, как утка. Я рассмеялась, вытирая лицо рукавом. Гленн возмущенно посмотрел на меня: — Бет, ты меня поддерживаешь или как? — Я поддерживаю правду, — ответила я. — Ты действительно немного переваливаешься. Но это мило. Как утка. — Как утка! — повторил он с трагизмом. — Меня сравнивают с уткой. Я снова зачерпнула воду, но теперь просто смотрела, как она стекает сквозь пальцы. Капли падали обратно в ручей, исчезали в потоке, и я думала о том, что вода никуда не спешит — она просто течет, всегда, несмотря ни на что. До апокалипсиса. После. Во время. Дэрил стоял чуть поодаль, у старой ивы, чьи ветки свисали до самой воды. Он наполнял флягу, и его движения были скупыми, точными — ничего лишнего. Я смотрела на его руки, на его пальцы, погруженные в ледяной поток, и думала о том, что он даже не поморщился. Он вообще редко показывал, что ему холодно или больно. Может, он не чувствовал. Может, просто привык не показывать. — Абрахам, — окликнула я, выпрямляясь. Он обернулся: — Что? — Ты говорил, что у тебя была младшая сестра. До всего этого. Он помолчал. Его лицо, обычно непроницаемое, на секунду стало другим — мягче, уязвимее. Так бывало всегда, когда он говорил о семье. — Была, — сказал он. — Звали Шериз. Младше меня на десять лет. Она жила в Хьюстоне с мужем и двумя детьми. — Ты никогда не рассказывал, что с ней случилось. — Я не знаю, — он пожал плечами. — Когда все началось, я был на службе. Пытался дозвониться — не вышло. Линии легли в первый же день. Потом я поехал в Хьюстон. Но там уже никого не было. Ни жилых, ни мертвых. Просто пустой дом. Я сглотнула. — Мне жаль. — Мне тоже, — он посмотрел на меня. — но знаешь, что я понял? Семья — это не только кровь. Иногда семья — это люди, с которыми ты делишь галеты и ночные дежурства. Люди, которые прикрывают твою спину. Люди, ради которых ты готов умереть. — Или убить, — добавил Гленн. — Или убить, — согласился Абрахам. Рик поднял голову от карты: — Это хорошие слова, Абрахам. Я улыбнулась. Дэрил, проходя мимо с полной флягой, на секунду задержался рядом. Его плечо задело мое — легко, почти невесомо, — но этого хватило, чтобы по моей спине пробежали мурашки. Он не сказал ни слова.

***

Мы вышли к старой ферме через час после привала. Солнце уже перевалило за полдень, и свет стал мягче, золотистее, пробиваясь сквозь голые ветки деревьев длинными косыми лучами. Лес здесь редел, переходя в заброшенные поля — когда-то их засеивали, а теперь они заросли сорняками и кустарником. Ферма стояла на пригорке: дом с провалившейся крышей, покосившийся амбар, ржавый остов трактора. И несколько ходячих. Они бродили у амбара — медленно, бесцельно, как заводные куклы, у которых вот-вот кончится завод. Один, высокий, был в остатках комбинезона, и его правая рука висела на лоскуте сухожилия — он волочил ее за собой, как сломанную ветку. Второй — женщина в истлевшем платье, с волосами, свалявшимися в колтун. Третий и четвертый — подростки или, может, молодые взрослые, их лица так разложились, что было не определить. Они не замечали нас. Ветер дул в нашу сторону, и запах гниющей плоти доносился до нас волнами — сладковатый, тошнотворный. Рик поднял руку, и группа замерла. Мы вжались в деревья, и я чувствовала, как кора впивается в спину сквозь куртку. — Четверо, — тихо сказал Рик. — Снимаем ножами. Без шума. Стрельба привлечет остальных, а мы не знаем, сколько их в округе. — Я беру левого, — сказал Дэрил. Его голос был ровным, почти ленивым, но в этой лени чувствовалась готовность. Так говорит человек, который делал это сотни раз. — Я по центру, — сказал Рик. — Гленн, Бет — прикрывайте. Если кто-то пойдет в нашу сторону — ваш. — Понял, — сказал Гленн. Он уже вытащил нож, и его пальцы сжимали рукоять с той привычной уверенностью, которая приходит только с опытом. Дэрил шагнул вперед первым. Я смотрела, как он движется: плавно, бесшумно, перекатываясь с пятки на носок. Его левая рука чуть отведена для баланса, правая сжимает нож обратным хватом. Он не прятался за деревьями — он шел прямо, открыто, но в этой открытости не было не было бравады. Только расчет. Ходячие не видели его. Они вообще мало что видели. Они реагировали на звук и на движение, а Дэрил не производил ни того, ни другого. Он приблизился к первому ходячему — тому, что в комбинезоне, — на расстояние вытянутой руки. Одно движение. Нож вошел к основание черепа с влажным хрустом, который услышала даже отсюда. Ходячий упал, не издав ни звука. Дэрил уже шагнул к следующему. Рик и Абрахам сработали синхронно — как будто репетировали. Два удара. Два тела. Четвертый ходячий — подросток — обернулся на звук падения, но было поздно. Абрахам поймал его за плечо и одним движением отправил туда, где ему и следовало быть. — Все целы? — спросил Рик, вытирая лезвие о штанину. — Целы, — ответила я. Мой голос прозвучал ровно, хотя сердце колотилось быстрее обычного. Я не боялась. Просто адреналин. — Идем дальше. Когда мы отошли от фермы на безопасное расстояние, Гленн выдохнул — долгим, протяжным выдохом. — Никогда к этому не привыкну, — сказал он. — К чему? — спросила я. — К тому, как быстро это происходит. Раз — и все. Они когда-то были людьми. У них были имена. Может, этот, в комбинезоне, был фермером. Может, он выращивал кукурузу. — Может, он был серийным убийцей, — заметил Абрахам. — Мы не знаем. И уже не узнаем. — В этом и проблема, — сказал Гленн. — Мы не знаем. И каждый раз, когда мы… мы стираем чью-то историю. Чье-то имя. Чью-то жизнь. Рик, шедший впереди, обернулся. Его лицо было серьезным, но не жестким. — Мы не стираем, — сказал он. — Мы помним. Мы помним всех, кого потеряли. И мы помним, что каждый из них был человеком. Но когда они становятся этим, — он кивнул назад, в сторону фермы, — они перестают быть людьми. Они становятся угрозой. И наша задача — защитить живых. — Я знаю, — сказал Гленн. — Просто иногда это тяжело. — Должно быть тяжело. Если станет легко — значит, мы потеряли что-то важное. Мы шли дальше в молчании. Я думала о том, что Рик прав. Тяжесть — это цена. Цена за то, чтобы оставаться людьми.

***

К вечеру мы добрались до склада. Он стоял в глубине леса — приземистое бетонное здание с проржавевшей крышей, но стены были целы, а это главное. Рик приказал разбить лагерь на поляне у скального выступа, метрах в ста от входа, и мы развели костер — маленький, почти бездомный. Его тепла хватало ровно на то, чтобы согреть руки и лица, но не на то, чтобы привлечь внимание. Гленн и Абрахам взяли первую смену. Мы с Дэрилом и Риком остались у костра. Рик сидел, развернув карту на коленях, и время от времени делал пометки огрызком карандаша. Его лицо было сосредоточенным, но расслабленным — так он выглядел только тогда, когда все шло по плану. — Завтра осматриваем склад, — сказал он, не поднимая глаз. — Если повезет, к вечеру будем дома. — Если не повезет? — спросила я. — Тогда будем дома через два дня. Но все равно будем. Я улыбнулась. Эта уверенность — спокойная, без бравады — была заразительной. Рик всегда верил, что мы вернемся. Даже когда шансы были против нас. Даже когда все говорило об обратном. — Ты сегодня хорошо шла, — сказал он вдруг, поднимая на меня глаза. — Не отставала. Не жаловалась. — Я старалась. — Это заметно, — он отложил карандаш. — Когда мы только пришли в Александрию, я не знал, чего от тебя ждать. Ты была самой младшей. Самой… хрупкой, казалось. Но ты справилась. Не каждый может через такое пройти и остаться стоять. Я сглотнула. Рик редко говорил мне такие вещи. И когда говорил — каждое слово падало глубоко, оседало в сердце. — У меня были хорошие учителя, — сказала я. — Ты. Гленн. Кэрол. Дэрил. Рик кивнул. Потом зевнул — широко, по-домашнему — и сложил карту. — Пожалуй, я посплю. Дэрил, разбудишь через два часа. — Ага, — отозвался Дэрил. Он сидел напротив, и его лицо было скрыто тенями от костра, но глаза блестели. Рик завернулся в спальный мешок и почти мгновенно заснул. Я слышала, как его дыхание стало ровным и глубоким. Мы остались вдвоем.

***

Присутствие Рик ощущалось фоном — размеренное дыхание в десяти футах, — но оно не нарушало тишины, а скорее обволакивало ее, делало безопаснее. Гленн и Абрахам были где-то у кромки леса, их голоса доносились приглушенным бормотанием — далеким, неразборчивым. Костер потрескивал, и пламя отбрасывало на лица танцующие тени. Я сидела на спальном мешке, поджав ноги и завернувшись в край одеяла. Я смотрела на огонь и думала о том, как странно утроен мир. Здесь, в лесу, вдали от стен, я чувствовала себя более живой, чем в Александрии. Там все было правильным: завтраки с Эйданом, патрули, ужины у Мэгги, цветы в банке на кухне. А здесь все было настоящим. Холод. Огонь. Он. Дэрил так же сидел напротив. Его поза была расслабленной — спина чуть ссутулена, локти на коленях, арбалет под рукой, — но я знала: он напряжен. Я видела это по тому, как его пальцы сжимали кружку с остывшим чаем. По тому, как желваки ходили на скулах. По тому, как он смотрел на меня. Его взгляд был тяжелым. Таким тяжелым, что я чувствовала его кожей — на щеках, на шее, на груди, там, где под футболкой билось сердце. Он смотрел на меня так, будто я была водой, а он умирал от жажды. Будто между нами не было месяцев молчания, его побега к Рику, моих отношений с Эйданом. Будто ничего не имело значения, кроме этого момента. Я подняла глаза и встретила его взгляд. Время замерло. Я не знала, сколько мы так сидели. Секунду? Минуту? Вечность? Время в лесу текло иначе — не по часам, не по ударам сердца. Мое сердце билось так часто, я знала, что он заметил. По тому, как расширились его зрачки, как дрогнули ресницы. Он поднялся. Медленно. Как хищник, который не хочет спугнуть добычу. Обошел костер — в слышала его шаги, хотя он всегда двигался бесшумно, — и опустился рядом. Его плечо было в дюйме от моего плеча. Его бедро — в миллиметре от моего бедра. Я чувствовала тепло его тела сквозь одежду. Чувствовала его запах — кожа, пепел, хвоя и что-то еще, дикое, мужское, от чего у меня слабели колени. Он не говорил ни слова. Просто сидел и смотрел в огонь. И молчание между нами было густым, как расплавленный воск. Я задержала дыхание. Я боялась, что если пошевелюсь — момент разрушится. Рассыплется, как карточный домик. Он был таким хрупким, этот момент, таким невесомым, что я не смела даже выдохнуть. — Ты дрожишь, — сказал он. Его голос был низким, с хрипотцой, идущей откуда-то из глубины груди. — Холодно. — Нет. Он повернул голову. Его глаза встретились с моими, и в них было что-то, от чего весь воздух вышел из легких. Я видела в них отражение пламени. Видела себя — крошечную, застывшую. Видела голод. Такой голод, который не утоляют едой. Такой, который не утоляют словами. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Потому что его рука поднялась. Ладонь легла на мою щеку — горячая, грубая, мозолистая, — и я почувствовала, как его большой палец проводит по моей скуле. Медленно. С нажимом. Как будто он хотел запомнить форму лица. Как будто он хотел стереть все, что было до этого прикосновения. Его палец скользнул ниже — по линии челюсти, к подбородку, — и замер на нижней губе. Он провел по ней — невесомо, почти благоговейно, — и я почувствовала вкус соли и дыма на своих губах. Мое дыхание сбилось. Сердце колотилось где-то в горле. Я видела, как он смотрит на мои губы — так, будто они были единственной вещью в мире, имеющей значение. Он наклонился. Медленно. Давая шанс отстраниться, передумать, остановить его. Я не посмела отстраняться. Я замерла, как птица в ладони, и ждала. Его лоб прижался к моему. Его нос терся о мой — интимный, почти невинный жест, от которого все внутри перевернулось. Его дыхание — горячее, частое, пахнущее чаем и табаком — смешивалось с моим дыханием. Я чувствовала его голод. Он был осязаемым. Он был в воздухе, в тепле между нами, в том, как его пальцы сжались на моем затылке. — Скажи, чтобы я остановился, — прошептал он. Голос был хриплым, срывающимся на концах фразы. — Нет, — ответила я. И это слово было самым честным из всего, что я когда-либо говорила. Он поцеловал меня. Это не было похоже на поцелуи Эйдана — мягкие, осторожные, извиняющиеся, как будто он все время боялся разбить меня. Это был поцелуй мужчины, который слишком долго сдерживался и больше не видел смысла в ожидании. Его губы врезались в мои с силой, от которой моя голова откинулась назад, и он поймал ее. Его пальцы сжались на моих волосах, запрокидывая голову еще дальше. Это было почти больно — и именно поэтому я хотела еще. Его язык проник в мой рот — глубоко, требовательно, не спрашивая разрешения, — и я не смогла сдержать стон. Звук вырвался раньше, чем я успела его подавить, — низкий, гортанный, полный желания. Он проглотил этот стон и потребовал еще. Его губы двигались жестко, властно, и я отвечала так же — жадно, голодно, отчаянно, как будто от этого поцелуя зависела моя жизнь. Его рука скользнула с моего затылка вниз — по шее, по плечу, по позвоночнику, — и остановилась на талии. Он сжал ее и притянул к себе. Я почувствовала его всего. Каждую мышцу его груди, прижатую к моей. Каждую кость его бедер, вжатых в мои бедра. И то, как сильно он меня хотел — остро, твердо, неоспоримо. Я всхлипнула ему в рот. Он оторвался от моих губ и переместился на шею. Его рот был везде — на горле, на ключице, на том месте за ухом, где пульс бился так часто, как крылья колибри. Он целовал, облизывал, покусывал, и каждое движение было властным и точным. Он не спрашивал. Он знал. Знал, как заставить меня дрожать. Знал, как заставить меня выгибаться навстречу. Знал, как заставить меня хотеть большего — и я хотела. Так сильно, что это почти пугало. Его руки скользнули под футболку. Горячие ладони легли на голую кожу живота — я вздрогнула, — и двинулись вверх. Медленно. Мучительно медленно. Его пальцы были грубыми, они будто царапали мою кожу, оставляя следы, которые я буду помнить еще долго после того, как они исчезнут. Он сжал мою грудь — требовательно, властно, — и я застонала громче. Слишком громко. Его ладонь тут же накрыла мой рот. — Тише, — прошептал он мне в ухо. Его голос был низким рыком, который прошел сквозь меня насквозь, от макушки до пят. — Ты хочешь, чтобы Рик проснулся? Чтобы он увидел тебя такой? Я замотала головой, не в силах говорить. Его ладонь все еще закрывала мой рот, и я дышала через нос — часто, громко. Он смотрел на меня, и в его глазах была тьма. Густая, горячая, голодная тьма, в которой я хотела утонуть. Его зрачки были расширены так, что почти поглотили радужку. На его скулах ходили желваки. На его виске билась жилка — быстро, в такт моему собственному пульсу. Он убрал руку с моего рта и снова поцеловал меня — жестко, глубоко, — его пальцы скользнули ниже. По животу. К поясу джинсов. Я почувствовала, как его большой палец касается пуговицы. Почувствовала, как он тянет ткань. И тогда моя рука легла на его запястье. Не отталкивая. Просто останавливая. — Нет, — выдохнула я. Мой голос дрожал, но в нем была уверенность. — Подожди. Я не могу. Он замер. Его пальцы застыли на пуговице, не расстегивая, не двигаясь. Его дыхание было таким же сбитым, как мое. Он смотрел на меня — и в его глазах все еще была тьма, но теперь в ней появилось что-то еще. Вопрос. Или, может быть, понимание. — Это неправильно, — сказала я. Мой голос был тихим, но твердым. — Не здесь. Не так. Я хочу… хочу, чтобы это было не так. Не пока другие спят рядом. Я хочу… Я не закончила. Я не знала, как закончить. Но он, кажется, понял. Он молчал. Долго. Его пальцы не двинулись с места. Его взгляд прошелся по моему лицу — лоб, глаза, нос, губы, — и что-то в нем изменилось. Напряжение спадало медленно, как вода после дождя. Он выдохнул — долгим, рваным выдохом, — и убрал руку. — Ладно, — сказал он. Голос был хриплым, но спокойным. — Ладно. Он поправил мою футболку — бережно, аккуратно, заправляя края под пояс джинсов. Заправил выбившуюся прядь мне за ухо. Его пальцы все еще дрожали, когда он накинул на мои плечи свое одеяло. — Поспи, — сказал он. — Ты не злишься? — спросила я. — Нет. Я не злюсь. — Просто… это слишком быстро. Я хочу, чтобы все было по-другому. — Знаю, — он посмотрел на меня, и в его глазах было больше что-то теплое, почти нежное. — Я понимаю. Он сел рядом, положив арбалет на колени, и устремил взгляд в темноту. Я закрыла глаза. Его одеяло было теплым и тяжелым. Его присутствие было как стена между мной и всем миром. Я все еще чувствовала его прикосновения — на губах, на шее, на груди, — и они горели.

***

Солнце уже клонилось к закату, когда ворота Александрии открылись перед нами. Я шла в середине группы, и мои ноги гудели от усталости, рюкзак оттягивал плечи, но на душе было легко. Мы вернулись. И мы принесли то, за чем шли. Нас встретили радостными криками. Первой, кого я увидела, была Мэгги. Она стояла у ворот, придерживая живот, и ее лицо осветилось, когда она заметила Гленна. Она бросилась к нему — насколько это вообще было возможно, — и он подхватил ее, смеясь, и закружил, хотя она ругалась и требовала поставить ее на место. — Ты цел! — он схватила его лицо ладонями. — Ты же знаешь. Я как таракан. Меня невозможно убить. — Не шути так. — Ладно, не буду. Мишонн подошла к Рику и молча обняла его. Он прижал ее к себе — крепко, на секунду дольше обычного, — и что-то тихо сказал на ухо. Она кивнула. Кэрол, стоявшая поодаль, улыбалась своей тихой улыбкой. Абрахам уже направился к арсеналу — он никогда не задерживался у ворот. Эйдан ждал меня у калитки. Он бросился ко мне и обнял. — Слава Богу, — выдохнул он мне в волосы. — Я так волновался. Вы задержались на несколько часов, я думал… — он осекся. — Неважно. Ты здесь. Ты в порядке. — Я в порядке, — сказала я. Он отстранился и заглянул мне в лицо, будто проверяя, не врет ли. — Как прошло? Все нормально? — Да. Склад был почти цел. Мы нашли антибиотики, бинты, обезболивающее. Все, что нужно. — Это отлично! — он улыбнулся, но я видела, что его мысли уже перескочили на что-то другое. Он начал рассказывать о том, как прошел день в Александрии, о том, что Диана хочет расширить западный склад, о том, что восточная стена опять дала трещину и им пришлось срочно латать дыру. Я кивала. Я даже вставляла «да» и «конечно» в нужных местах. Но мои глаза уже искали другое. — …и Карл помогал, представляешь? Он сам вызвался. Сказал, что хочет быть полезным, — Эйдан говорил, и его голос был полон энтузиазма. — Я думаю, он пытается доказать Рику, что уже взрослый. — Это здорово, — сказала я. — А еще Джудит сегодня сказала новое слово. Кажется, «нет». Она теперь на все говорит «нет». Мишонн пытается ее переучить, но пока безуспешно. — Забавно. — Бет? Я заставила себя сосредоточиться на нем. — Прости, что? — Я спросил, ты устала? — Да, — призналась я. — Немного. Долгий путь. — Конечно. Отдохни. Я зайду вечером? — Ладно. Он поцеловал меня в щеку — нежно, почти невесомо, — и пошел в сторону своего дома, продолжая что-то рассказывать через плечо. Я проводила его взглядом. Он был хорошим. Он был добрым. Он был всем, что должно было мне подходить. Но мои мысли были не с ним. Я повернулась и посмотрела в сторону арсенала. Дэрил стоял там, прислонившись плечом к стене. Арбалет висел на ремне, руки были скрещены на груди. Он смотрел на меня — долгим, тяжелым взглядом, от которого мое сердце забилось быстрее. И на его губах играла улыбка. Редкая. Скупая. Но самая настоящая. Улыбка мужчины, который знает. Который помнит. Который ждет. Я улыбнулась в ответ. Медленно. Чувственно. Обещая.