Медленное горение

Я проснулась с привкусом пепла во рту. Не того, что остается от костра, — а того, что оседает на языке после слов, которые нельзя забрать обратно. Слова Дэрила все еще были в моей голове, в моей груди, в тишине пустого дома. Я открыла глаза и уставилась в потолок, пытаясь понять, какой сейчас час и почему солнце светит так ярко. Было поздно. Слишком поздно для человека, который привык вставать с рассветом. Я села на кровати, и голова отозвалась тупой, пульсирующей болью — где-то за глазами, где-то в висках. Вчерашнее ежевичное вино было коварным: оно шло легко, как сок, а наутро мстило с жестокостью оскорбленной женщины. Я потерла лицо ладонями, пытаясь стереть остатки сна и похмелья, но ничего не вышло. Рядом со мной кто-то пошевелился. Я вздрогнула, но тут же вспомнила: Эйдан остался у меня после вечеринки. Он лежал на своей половине кровати — на спине, одна рука за головой, одеяло сбито до пояса, — и выглядел так безмятежно, что я на секунду залюбовалась. Его светлые волосы разметались по подушке. Его лицо было расслабленным, без единой морщинки, без тени тревоги. — Эйдан, — прошептала я. Он не пошевелился. Я легонько тронула его за плечо. — Эйдан, уже поздно. Наверное, нам нужно вставать. Он пробормотал что-то неразборчивое и перевернулся на другой бок. Я улыбнулась, покачала головой и выбралась из кровати. Пол был холодным, и я поежилась, натягивая футболку. В доме было тихо, только где-то за стеной скрипели ветки — наверное, ветер усилился с ночи. Я спустилась вниз, мечтая о кружке воды и, может быть, о чуде, которое избавит меня от головной боли. Войдя в ванную, первым делом ступила в душевую кабину, обдав себя ледяной водой, чтобы окончательно стереть сон, и желая смахнуть отвратительное ощущение похмелья и вчерашнего «веселья». Вода стекала по телу, смывая вчерашний день, вчерашние мысли, вчерашние грязные слова в мой адрес. Я хотела забыть. Забыть его. Его голос. Его касания. Его жадность. Выйдя из ванной, я замерла. С кухни тянуло теплом и запахом трав. Не просто трав — мяты. И еще чего-то, сладковатого и уютного, как объятие. Я нахмурилась и завернула за угол. Эйдан уже стоял у плиты. Он был одет — в те же джинсы, что и вчера, и в свежую футболку, которую, видимо, прихватил с собой. Его волосы были влажными, и он тихо напевал мелодию, которую я смутно помнила по радио из прошлой жизни. В одной руке он держал деревянную ложку, которой помешивал что-то в маленькой кастрюльке. На столе стояли две кружки. Когда он успел? — Ты проснулась, — сказал он, обернувшись. Его лицо осветилось улыбкой — открытой, теплой, без единой тени. — Как голова? — Как будто по ней всю ночь топтался Абрахам, — призналась я, опускаясь на стул. — Ты… ты приготовил чай? — Травяной, с мятой, — он взял кружку и поставил передо мной. Пар поднимался над ней, закручиваясь в прозрачные спирали. — Мама всегда заваривала такой после бурных вечеров. Говорила, мята успокаивает желудок, а мелисса — голову. У вас на кухне нашлась и та, и другая. Я надеюсь, ты не против, что я порылся в твоих запасах. — Нет, — я покачала головой. — Совсем не против. Я обхватила кружку ладонями и поднесла к лицу. Пар коснулся моих щек, и я вдохнула его — глубоко, медленно. Мята. Мелисса. Запах был уютным, домашним, и он обволакивал меня, как плед. Я сделала глоток. Чай был горячим, сладким — он добавил мед, я узнала его по вкусу, — и он тек по горлу, согревая изнутри. Головная боль начала отступать почти сразу. — Спасибо, — сказала я. — Это волшебно. — Никакого волшебства, — он сел напротив и взял свою кружку. — Просто мята и мед. Ну, и любовь. — Любовь? — Мама говорила, что еда и напитки, приготовленные с любовью, всегда вкуснее, — он улыбнулся, и его глаза блеснули. — Я готовил с любовью. Так что если чай помог — это не мята. Это любовь. Я засмеялась. Смех вышел негромким, но искренним. Эйдан всегда так делал — говорил что-то простое и милое, и мое настроение поднималось. Он не пытался быть остроумным или мрачным. Он просто был собой. И это было… приятно. По-настоящему приятно. — Я даже не слышала, как ты встал и начал все делать, — заметила я. — Ты была в душе. Я не хотел тебя тревожить. Решил, что приготовлю завтрак, а заодно и чай — у тебя на кухне целая аптека, кстати. Мята, мелисса, ромашка, шалфей… Ты что, травница? — Просто собираю все, что растет, — я пожала плечами. — На всякий случай. Никогда не знаешь, что пригодится. — Вот и пригодилось, — он отсалютовал мне кружкой. — За твою предусмотрительность. Мы пили чай в тишине. Солнце поднималось все выше, и свет в кухне становился ярче, теплее. Я смотрела на Эйдана — на его влажные волосы, на его тонкие пальцы, обхватившие кружку, на его спокойное лицо, — и думала о том, как странно устроен мир. Вчера я стояла в темном коридоре и позволяла другому мужчине лапать меня и шептать грязные слова на ухо. А сегодня я сидела здесь, в солнечной кухне, и пила чай с мятой, приготовленный с любовью. — О чем думаешь? — спросил Эйдан. — О вчерашнем, — ответила я честно. — О вечеринке. — Было весело, — он кивнул. — Хотя ты много пила. Я волновался. — Я в порядке. — Вижу, — он протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были теплыми и мягкими, и он гладил мои костяшки большим пальцем — нежно, успокаивающе. — Просто… в следующий раз, когда захочешь напиться, предупреди меня. Я принесу воду и мятный чай заранее. — Договорились, — я улыбнулась. Он встал и начал готовить завтрак — достал сковороду, яйца, хлеб. Я смотрела, как он движется по кухне, и думала: вот как это должно быть. Просто. Легко. Без драм, без боли, без темных коридоров и горьких признаний. Эйдан был как солнечный свет. Рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. Рядом с ним я чувствовала себя… нормальной. Но где-то глубоко внутри меня все еще звучал другой голос. Низкий, хриплый, полный насмешки. Я хочу трахнуть тебя, и ничего больше. И этот голос не давал мне покоя. Даже сейчас. Даже в этом теплом, залитом солнцем доме. Я сделала еще глоток чая. Головная боль почти прошла. Но сердце все еще болело. И я не знала, сколько времени понадобится, чтобы оно исцелилось. Эйдан обернулся от плиты и улыбнулся мне. — Яичница будет готова через пять минут. Ты как, в состоянии есть? — В состоянии, — ответила я. — Пахнет вкусно. — Я старался, — он повернулся обратно к плите, и я услышала, как он снова напевает эту же мелодию. Я сидела и смотрела на него. И думала: может, это и есть то, мне нужно. Может, я должна отпустить Дэрила. Может, я должна позволить себе быть счастливой с человеком, который не разбивает мне сердце каждым своим словом. Может, Эйдан — это и есть мой путь.

***

Завтрак был простым — яичница с хлебом, — но Эйдан умудрился сделать его особенным. Он нашел у меня в шкафу банку с сушенными травами и добавил их в яйца, отчего кухня наполнилась пряным ароматом. Он поджарил хлеб по золотистой корочки и нарезал его аккуратными ломтиками. Даже сервировал тарелки — разложил еду красиво, как в ресторане, о которых мы оба помнили только по фильмам. — Ты серьезно? — спросила я, глядя на свою тарелку. — Яичница с художественным оформлением? — Еда должна быть не только вкусной, но и красивой, — сказал он, садясь напротив. — Это моя философия. Моя мама всегда сервировала стол, даже когда у нас были только хлеб и сыр. Говорила: «То, как ты ешь, говорит о том, как ты живешь». — Диана — мудрая женщина, — сказала я. — Она лучшая, — он кивнул, и в его глазах промелькнула теплая улыбка. — Знаешь, когда мы только попали в Александрию, она первым делом организовала общую столовую. Сказала, что люди должны есть вместе, как семья. Даже если еды мало — важно, как ты ее подаешь. — Я помню эту подачу, — я улыбнулась в ответ. — Мэгги тогда сказала, что впервые за долгое время почувствовала себя человеком. Не выживальщиком — человеком. — Вот именно, — он кивнул. — Мама умеет создавать нормальность. Даже посреди всего этого. Он на секунду замолчал, глядя в свою кружку. — Мы иногда с ней спорим, — признался он. — Она хочет, чтобы я был осторожнее. Чтобы сидел за стенами и занимался административной работой. А я хочу быть полезным. По-настоящему полезным, не только с бумажками. — Поэтому ты чинишь стены? — И поэтому тоже, — он пожал плечами. — Я не такой, как ты. Я особо не выхожу за стены, не зачищаю территории. Но я могу держать молоток. Могу таскать доски. Могу делать что-то руками. Это мой способ помогать. — Это важная помощь, — сказала я. — Без людей, которые чинять стены, Александрия бы рухнула. Он посмотрел на меня и улыбнулся. — Спасибо. Мама говорит то же самое, но когда это говоришь ты… это звучит по-другому. Лучше. Я протянула руку и накрыла его ладонь. Он перевернул ее и переплел наши пальцы. Мы сидели так несколько секунд — молча, держась за руки над тарелками с остывающей яичницей. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил он. — Что-нибудь хорошее. Из твоей жизни до всего. Я задумалась. Хорошие воспоминания из прошлой жизни были как старые фотографии — выцветшие, потрепанные, но все еще хранящие тепло. — У нас была лошадь, — сказала я. — На ферме. Ее звали Нелли. Она была старая и упрямая, и мой папа говорил, что она помнит еще Гражданскую войну. Я не знаю, правда ли это, но она действительно была древней. И каждое воскресенье, после церкви, я запрягала ее в повозку и каталась по полям. Просто так. Без цели. — Ты умеешь ездить верхом? — Умела когда-то. Нелли была единственной лошадью, которая меня терпела. Другие сбрасывали. — Почему? — Потому что я слишком много пела, — я усмехнулась. — Папа говорил, что мой голос пугает животных. — Не может быть. У тебя прекрасный голос. — Ты никогда не слышал, как я пою. — Слышал, — он покачал головой. — На прошлой недели, когда ты думала, что одна дома. Я шел мимо и услышал. Ты пела что-то грустное. Я почувствовала, как краснею. — Это была старая песня. Мама пела ее нам с Мэгги перед сном. — Спой мне как-нибудь, — попросил он. — Когда будешь готова. Я кивнула. И в этот момент я поняла: с Эйданом было легко говорить. Он не давил, не требовал, не пытался залезть в душу. Он просто сидел рядом и слушал. И это было именно то, что мне нужно.

***

После завтрака Эйдан ушел. Он поцеловал меня в лоб и сказал, что ему нужно помочь Диане с какими-то отчетами, но вечером он заглянет. Я стояла на крыльце и смотрела, как он уходит по дорожке, и его светлые волосы блестели на холодном ноябрьском солнце. Он обернулся у калитки, помахал мне рукой, и я помахала в ответ. В груди было тепло. Спокойно. Как будто все было на своих местах. Я вернулась в дом, вымыла оставшиеся после завтрака тарелки и попыталась занять себя какими-то делами. Перебрала банки в кладовке. Подмела пол на кухне. Поправила одеяло на диване и одернула себя, когда поняла, что провожу ладонью по подушке. Привычка. Дурацкая привычка, от которой я никак не могла избавиться. Нет. Хватит. Я не могла сидеть дома. Мне нужно было что-то делать — что-то, что займет мои руки и выключит мысли. Я переоделась, натянула куртку и вышла на улицу. Александрия жила своей обычной жизнью. Дети играли на лужайке — Джудит возилась с мячом, и Карл, смеясь, бегал за ней. У прачечной толпились женщины с корзинами. Кто-то стучал молотком у западной стены — вечный ремонт. Я шла по главной дорожке, засунув руки в карманы, и холодный ветер кусал щеки. Голова после чая Эйдана прошла окончательно, но внутри все еще было тяжело. Слова Дэрила не отпускали. Я прокручивала их снова и снова, и каждый раз они жгли. Но вместе с болью пришла и злость. Я не хотела быть той, кого используют. Я хотела быть сильной. Хотела, чтобы меня уважали. И если Дэрил видел во мне только тело — пусть. Я докажу ему и себе, что я больше, чем это. Розиту я нашла у арсенала. Она стояла у длинного деревянного стола, заваленного инструментами и оружейными деталями, и перебирала патроны. Ее пальцы двигались с отточенной механикой: взять патрон, осмотреть, отложить в одну кучу или в другую. Автомат лежал рядом, разобранный до последней пружинки. Запах оружейного масла смешивался с холодным воздухом, и в этом запахе было что-то успокаивающее. Запах порядка. Запах готовности. — Розита, — позвала я, подходя. Она подняла голову. Ее темные глаза — острые, как лезвие, — пробежались по мне с ног до головы. — Грин. Как голова? — Уже лучше, спасибо. Слушай… я хотела кое о чем попросить. Она отложила патрон и выпрямилась, скрестив руки на груди. Ее поза была расслабленной, но я знала: она слушает. Очень внимательно. — Ты не могла бы меня потренировать? — спросила я. — В зачистке. В ближнем бою. В том, как убивать ходячих тихо и быстро. Я умею стрелять, умею держать нож, но я хочу научиться делать это профессионально. Как ты. Она приподняла бровь. Молчание затянулось на несколько секунд — она обдумывала мои слова. — Почему? — спросила она наконец. — Что «почему»? — Почему ты хочешь учиться? Ты уже была на двух вылазках. Справилась. Этого достаточно, чтобы сидеть за стенами и чувствовать себя полезной. — Я не хочу просто чувствовать себя полезной, — сказала я. — Я хочу быть полезной. По-настоящему. Я хочу, чтобы, когда группа выходит за стену, я была не балластом, а активом. Я хочу, чтобы на меня можно было положиться. Розита кивнула — медленно, задумчиво. — Это правильный ответ, — сказала она. — Большинство людей здесь хотят быть полезными, чтобы их похвалили. Ты хочешь быть полезной, чтобы делать дело. Это разница. Она взяла со стола тряпку и вытерла руки, уже испачканные оружейным маслом. — Есть заброшенный магазин в двух милях к востоку, — сказала она. — «General Store» у старой дороги. Я собиралась съездить туда на разведку — говорят, там есть запасы газировки, и после вчерашнего мне хочется залить самогон чем-то приличным. Поедешь со мной — заодно и посмотрим, на что ты способна без прикрытия группы. — Прям сейчас? — А чего ждать? — она усмехнулась, и ее улыбка была острой и короткой, как выстрел. — Заодно проверим, умеешь ли ты делать то, о чем говоришь. — Я справлюсь, — сказала я. — Посмотрим, — она кивнула на мои пустые руки. — Возьми нож. Возьми винтовку. Встретимся у ворот через десять минут. Я развернулась и почти бегом направилась к своему дому. Сердце колотилось — не от страха, а от предвкушения. Я хотела этого. Хотела снова оказаться за стеной. Хотела доказать себе, что я могу. Что я сильная. Что слова одного засранца не определяют меня. Дома я схватила нож — тот, что дала Кэрол, — и винтовку. Проверила патроны. Натянула ботинки. И вышла, не оглядываясь.

***

Магазин был именно таким, каким я его представляла, — и одновременно совсем другим. Мы выехали за ворота на старом пикапе, который Розита водила с той же уверенностью, с какой делала все остальное. Дорога была пустой, если не считать пары брошенных машин, которые мы объехали по обочине. Лес стоял голый и тихий, и сквозь ветки просвечивало бледное ноябрьское небо. Розита молчала, и я молчала тоже, и в этом молчании не было неловкости — только сосредоточенность. Магазин показался за поворотом — одноэтажное здание с проржавевшей вывеской «General Store», покосившимся крыльцом и выбитой витриной. Осколки стекла блестели на асфальте, как рассыпанные бриллианты. Розита заглушила двигатель и повернулась ко мне. — Первое правило, — сказала она, вытаскивая нож из ножен на поясе. — Всегда проверяй углы. Ходячие любят застревать в темных местах. За полками, за деревьями, под прилавками. Если ты думаешь, что комната чиста, — проверь еще раз. — Поняла. — Второе правило: не геройствуй. Увидела больших трех — отступаешь и зовешь меня. Никаких подвигов. Подвиги совершают идиоты и покойники. — Поняла. — Третье правило, — она ухмыльнулась, и в этой ухмылке было что-то почти азартное. — Получай удовольствие. Мы просто две девушки на шопинге. Я засмеялась — нервно, но искренне. Мы вышли из машины. Ветер ударил в лицо, принося запах пыли и старого картона. Розита двинулась к входу первой, и я пошла за ней, сжимая нож в правой руке. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри было темно. Свет проникал только через выбитую витрину и пару маленьких окон под потолком, затянутых паутиной и грязью. Пахло плесенью, пылью и чем-то сладковатым — может, старыми конфетами, а может, разлагающейся плотью. Я заставила себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Как учил Гленн. Как учил Дэрил. — Здесь был кто-то, — тихо сказала Розита, кивая на опрокинутые полки. — Может, ходячие, может, люди. Следы старые, но это ничего не значит. Мы двинулись вдоль стеллажей. Я шла чуть позади, стараясь повторять ее движения: плавный шаг с пятки на носок, корпус слегка наклонен вперед, нож наготове. Розита двигалась как хищница — бесшумно, точно, без единого лишнего жеста. Я хотела научиться этому. Хотела быть такой же. Первого ходячего я заметила в боковом проходе. Он стоял ко мне спиной, в остатках клетчатой рубашки, и его голова была опущена, будто он разглядывал что-то на полу. Запах гниения стал сильнее. Розита обернулась и кивнула мне — едва заметно, одними глазами. Я шагнула вперед. Мои пальцы сжали рукоять ножа. Ближе. Еще ближе. Он не оборачивался. Я замахнулась и ударила — в основание черепа, как учили. Хруст. Влажный, отвратительный. Ходячий упал, не издав ни звука. Я вытерла лезвие о его рубашку, стараясь не смотреть на лицо — точнее, на то, что от него осталось. Розита подошла ближе. — Неплохо, — сказала она. Ее голос был ровным, без похвалы, но и без критики. — Но ты слишком долго целилась. Секунда. Может, полторы. В реальном бою у тебя не будет времени на раздумья. — Я боялась, что он обернется. — Он не обернется. Ходячие реагируют на звук и движения. Если ты двигаешься тихо, они тебя не заметят, пока не станет поздно. А когда ты стоишь и целишься — ты создаешь паузу и они начинают тебя чуять. В паузе ты уязвима. Поняла? — Поняла. — Хорошо, — она кивнула в сторону дальнего прохода. — Там еще один. Иди первой. Я пошла. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Я завернула за угол и увидела его — он сидел на полу, прислонившись спиной к пустому стеллажу, и его голова была запрокинута, как будто он спал. Но он не спал. Они никогда не спали. Я приблизилась, задержав дыхание, и ударила. Хруст. Тело сползло на пол. Я вытерла нож. — Лучше, — сказала Розита за моей спиной. — Но ты все еще думаешь. Перестань думать. Доверься телу. — Я пытаюсь. — Не пытайся. Делай. Мы зачистили магазин за полчаса. Я убила еще одного ходячего — третьего, — и на этот раз Розита ничего не сказала. Просто кивнула. И этот кивок стоил больше любых слов. Когда мы закончили, Розита подошла к дальней полке, где еще оставались несколько банок с газировкой. Они стояли ровным рядком, покрытие пылью, но целые. Лимонад. Имбирный эль. Что-то темное, кажется, кола. Розита взяла одну банку, открыла ее — шипение было таким громким в тишине, что я вздрогнула, — и сделала глоток. Потом протянула вторую мне. — Теплая, — сказала она. — Но все равно вкусная. Я открыла банку и попробовала. Газировка была сладкой, приторной, с пузырьками, которые щекотали нос. Она пахла детством. Тем детством, которое у меня отняли. — Знаешь, — сказала Розита, прислоняясь к полке, — я не многих уважаю. Это не высокомерие. Просто я видела слишком много людей, которые не держат слово. Которые паникуют. Которые бросают своих. Но ты, — она кивнула на меня банкой, — ты не такая. — Откуда ты знаешь? — спросила я. — Я видела, и слышала от других, как ты справлялась на вылазках. И сегодня, — она сделала еще глоток, — сегодня ты не струсила. Ты не запаниковала. Ты сделала то, что должна была. Это редкость. Я не знала, что сказать. Розита повернулась ко мне, и ее взгляд был прямым и серьезным. — Ты спрашивала, почему я согласилась тебя потренировать. Я согласилась, потому что вижу в тебе потенциал. Ты не просто хочешь быть полезной — ты готова работать ради этого. Готова пачкать руки. Готова учиться. И это делает тебя ценной. Не для кого-то — сама по себе. — Спасибо, — сказала я тихо. — Не благодари, — она оттолкнулась от полки. — Просто продолжай. И если когда-нибудь тебе понадобится помощь — ты знаешь, где меня найти. Мы взяли по две банки газировки и пошли обратно к машине. Солнце уже начало клониться к закату, и лес окрасился в золотой и оранжевый. Я села в пикап, поставила банки на колени и смотрела, как деревья проплывают мимо. Внутри было странное чувство. Не радость. Не гордость. Что-то другое. Что-то, похожее на покой. Розита вернула меня. Эйдан заботился обо мне. У меня были люди, которые меня ценят. И, может быть, этого было достаточно. Может быть, я не нуждалась в Диксоне и его грязных словах. Может быть, я была сильнее, чем он думал. Сильнее, чем я сама думала. Я смотрела на дорогу и впервые за долгое время чувствовала, что все будет хорошо.

***

Ворота Александрии открылись. Розита припарковала пикап у арсенала и заглушила двигатель. Мы сидели в тишине несколько секунд, и я смотрела на газировку в своих руках — две банки, покрытые пылью, но целые. Теплые. Как доказательство того, что я справилась. — Неплохой день, — сказала Розита, отстегивая ремень. — Трое ходячих, четыре банки газировки. Продуктивно. — Спасибо, — сказала я. — За тренировку. За все. — Не благодари, — она открыла дверцу и выбралась наружу. — В следующий раз поедем в другое место. У меня есть на примете старая заправка в трех милях к северу. Говорят, там остались сигареты. — Ты куришь? — Нет. Но сигареты — валюта получше патронов, — она захлопнула дверцу и, бросив через плечо «Увидимся, Грин», направилась к арсеналу. Я выбралась из машины и огляделась. Александрия в этот час была особенно красива — закатное солнце раскрашивало стены в теплые оттенки, и тени становились длинными и мягкими. Дети все еще играли на лужайке, и их смех доносился до меня вместе с запахом дыма из труб. Мирная картина. Почти идиллия. У ворот меня ждал Эйдан. Он стоял, прислонившись к столбу, и его светлые волосы горели в закатном свете. Когда он увидел меня, его лицо осветилось — не просто улыбка, а целой гаммой эмоций: облегчение, радость, тревога, которая наконец отпустила. — Бет! — он бросился ко мне и схватил за плечи. — Ты уехала и никому ничего не сказала! — Я была с Розитой. Все нормально, — ответила я спокойно, хотя его волнение тронуло меня. — Нормально? — он отстранился и посмотрел на меня так, будто я только что вернулась с того света. Его глаза были широко раскрыты, брови сведены к переносице. — Ты ездила за стены! Без группы. Без поддержки. — У меня была поддержка. Розита. И это была тренировка. — Тренировка? — он перевел взгляд на арсенал, куда только что скрылась Розита, потом снова на меня. — Ты тренировалась убивать ходячих? — Да. И у меня получилось, — я достала из кармана банку газировки и протянула ему. — Держи. Теплый лимонад. Трофей. Он взял банку, но его пальцы сжали ее слишком сильно, и я видела, что он все еще не успокоился. — Бет, я… я понимаю, зачем ты это делаешь, — сказал он тише, и его голос дрогнул. — Я правда понимаю. Ты хочешь быть сильной. Ты хочешь помогать. Но каждый раз, когда ты уходишь за стену, я… я не нахожу себе места. Я сижу и думаю: а что, если ты не вернешься? А что, если с тобой что-то случится? — Я возвращаюсь, — сказала я. — Каждый раз возвращаюсь. — Я знаю, — он прижал меня к себе, и его объятие было крепким, почти отчаянным. — Просто… в следующий раз скажи мне. Хорошо? Просто скажи. Чтобы я знал. Чтобы я мог хотя бы… хотя бы попрощаться. Я обняла его в ответ. От него пахло деревом — наверное, он опять работал на стене, — и чем-то еще, домашним. Его сердце колотилось у моей щеки. Я чувствовала, как он дрожит — от волнения. И это волнение было настоящим. Не собственническим, не эгоистичным. Он просто боялся. Боялся потерять меня. — Хорошо, — сказала я. — В следующий раз я скажу. — Обащаешь? — Обещаю. Он отстранился и посмотрел мне в глаза. Его лицо было серьезным, но улыбка уже возвращалась — робкая, осторожная. — Ты убила троих ходячих? — спросил он. — Да. — Сама? — Сама. Он покачал головой и выдохнул — длинно, шумно. — Ты невероятная, — сказал он. — Я знал это с самого начала. С того дня, как увидел тебя на стене. Ты стояла с винтовкой, и ветер трепал твои волосы, и ты смотрела на лес так, будто ничего не боишься. Я тогда подумал: вот. Вот она. — Кто — она? — спросила я, улыбаясь. — Та, ради которой стоит бояться. Я не нашлась что ответить. Его слова были простыми, но в них было столько искренности, что у меня перехватило дыхание. Я взяла его за руку и переплела наши пальцы. Его ладонь была теплой, шершавой от работы. Мы пошли по дорожке к моему дому, и я думала: вот человек, который не говорит мне гадостей. Который не оставляет меня с пустотой внутри. Который просто держит меня за руку и боится потерять. И в этот момент я увидела Дэрила. Он стоял у входа в арсенал, в двадцати футах от нас, и смотрел. Его арбалет висел на плече. Его лицо было в тени, но я видела его глаза — они следили за мной. Я встретила его взгляд и не отвела. Секунда. Две. Три. В его глазах было все: голод, страсть, желание. Он смотрел на наши переплетенные пальцы, на мою руку в руке другого мужчины, и его челюсть была сжата так, что желваки ходили на скулах. Он ничего не сказал. Просто развернулся и скрылся в дверях арсенала. Я выдохнула. В груди что-то сжалось — не боль, не тоска, а странное удовлетворение пополам с горечью. Я хотела, чтобы он увидел. Хотела, чтобы он знал: я не принадлежу ему. Я не жду его. У меня есть кто-то, кто заботится обо мне. Кто боится меня потерять. Кто не говорит мне, что хочет только секса. — Ты в порядке? — спросил Эйдан, проследив за моим взглядом. Он тоже заметил Дэрила. — В порядке, — ответила я. — Пойдем домой. Он кивнул и не стал расспрашивать. Просто сдал мою руку чуть крепче. И мы пошли дальше по дорожке, оставляя арсенал позади. Оставляя Дэрила позади. Где-то глубоко внутри меня все еще тлел огонь, который он зажег. И я не знала, сколько времени понадобится, чтобы погасить его. И хочу ли я вообще этого.