Наше право на голос!

Дорога до бара Булла Бланко никогда еще не казалась Кольту такой бесконечной и одновременно пугающе короткой. Неоновые вывески Стар Парка, обычно сиявшие для него зазывным, ласковым светом славы, сегодня отливали мертвенно-бледным, химическим оттенком. Мимо него с привычным жужжанием проносились редкие служебные роботы, но стрелок не замечал их. Его взгляд был прикован к собственным сапогам, которые уверенно месили влажную утреннюю пыль. Каждый шаг отзывался в ушах глухим эхом совершенного преступления. Подставил шахтеров, уничтожил государственное имущество, солгал руководству — за любой из этих пунктов его могли превратить в пыль. Но Кольту, к его собственному удивлению, было плевать. Страх за глянцевую шкуру, который годами управлял его жизнью, сгорел в ту секунду, когда каблук раздавил звуковой датчик. На его месте росло глухое, злое упрямство. Право на собственный голос, о котором он так долго ныл в пустой квартире, начиналось здесь — в отказе быть картонной ищейкой на поводке у системы.

***

Когда на горизонте показалась покосившаяся железная вывеска «Bull's», Кольт непроизвольно замедлил шаг. На часах было едва за семь утра. Паб должен был быть закрыт, но из тонкой жестяной трубы на крыше уже вовсю валил густой, сизый дым, пахнущий дешевым углем и горелым машинным маслом. Парень подошел к массивной двери, на мгновение замер, разглядывая глубокие царапины от когтей Кроу на косяке, а затем решительно толкнул её внутрь. Никакого шпионского пафоса, никакой нуарной походки. Только глухой стук сердца вперемешку с остатками адреналина. Внутри бар выглядел еще более сиротливо и серо, чем ночью. Солнечные лучи неохотно пробивались сквозь немытые, засиженные мухами окна, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки и разводы пролитого эля на столах. Было пусто. Чак уже уехал на своем дрезине-протезе, оставив на полу жирную полосу от смазки, а Биби, судя по тишине, еще спала на втором этаже. За стойкой, спиной к двери, стоял Булл. Без куртки — в одной лишь серой, изрезанной шрамами и заляпанной мазутом майке, которая туго обтягивала его массивные, бугристые плечи. Он методично, с каким-то утробным остервенением пересчитывал выручку из кассы, шумно сдвигая потертые монеты толстыми, мозолистыми пальцами. От скрипа двери байкер даже не обернулся. Его широкая спина лишь едва заметно напряглась. — Я закрыт, — глухо, со сна пророкотал Булл, не прерывая своего занятия. — Приходи после двенадцати, если не терпится похмелиться. — Я не пить пришел, Бланко, — тихо, но удивительно твердо произнес Кольт, останавливаясь в паре метров от стойки. Булл мгновенно замер. Монета с тихим звоном выскользнула из его пальцев и покатилась по дереву. Байкер медленно, наливаясь тяжелой, латентной яростью, развернулся всем корпусом. Его густые брови сошлись на переносице, образовав глубокую, опасную складку, а свинцовые глаза хищно сузились, сканируя незваного гостя. — Ты издеваешься надо мной, павлин? — в голосе Булла послышался опасный, низкий рокот, похожий на звук заводящегося мотора. — Ты мало вчера тут цирк устраивал? Сначала сопли свои на стойку наматывал, нализался с одной рюмки как первокурсник, а теперь приперся в такую рань? Я же сказал тебе — вали в свой глянец и не мозоль мне глаза. У меня нет времени на твои капризы. Кольт посмотрел ему прямо в глаза. Прямо, не отводя взгляда, без привычной маскировки ресницами и фальшивых улыбок. Он сделал два шага вперед, сокращая дистанцию, и положил обе ладони на липкую поверхность стойки. — Лола и Грей, — четко, разделяя каждое слово, произнес шериф. Булл осекся. Воздух в баре словно в секунду стал тяжелым и густым, как свинец. Лицо байкера на мгновение окаменело, краска стремительно отлила от его смуглых щек, оставив лишь серую, мертвенную бледность. Его огромные кулаки на стойке сжались с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а сухожилия на предплечьях натянулись, готовы лопнуть. — Что ты сказал? — почти шепотом, но от этого еще более страшно переспросил Булл. — Я видел их вчера ночью у черного входа в оперный театр, Бланко, — Кольт не отступил ни на сантиметр, хотя маскулинная, давящая аура Булла буквально прижимала его к полу. — Я видел ящик с фиолетовыми кристаллами, который Грей вытащил из портала. И я слышал, как эта шёлковая стерва Лола приказала передать «этому быку его долю через тайник в подсобке». Булл молчал. Несколько долгих, удушливых секунд он просто смотрел на Кольта, и в этом взгляде шериф впервые увидел не злость, а дикую, загнанную в угол отцовскую боль и панику. Байкер медленно опустил голову, его плечи тяжело опустились. Он понял. Всё кончено. Этот крашеный павлин, которому он вчера сдуру налил своего лучшего виски и которого бережно придерживал за локоть, пришел, чтобы забрать его свободу. Чтобы уничтожить его жизнь и навсегда лишить его возможности видеть Джесси. Рука Булла медленно, словно в замедленной съемке, потянулась под прилавок, туда, где на специальном креплении всегда висел заряженный дробовик. — Значит... пришел арестовать меня, законник? — хрипло, с трудом выдавливая слова через сжатые зубы, спросил Булл, и в его голосе прорезалась такая глубокая, безысходная горечь, что у Кольта внутри всё сжалось. — Давай. Вызывай своих ходячих вёдер с болтами и микросхемами. Только учти, шериф... живым я вам не дамся. Мне терять нечего. Если Пэм узнает, что я сел за контрабанду, она Джесси ко мне на пушечный выстрел больше не подпустит. Я за эту девчонку всю эту мафию зубами перегрызу. Так что доставай свои пушки, Аполлон. Посмотрим, кто из нас быстрее стреляет без камер. Кольт посмотрел на его дрожащую от ярости и отчаяния руку под стойкой. И вместо того, чтобы схватиться за свои револьверы, он сделал то, чего Булл Бланко не ожидал в принципе. Шериф спокойно, плавным движением расстегнул пряжки кобуры на бедрах. Он вытащил оба своих тяжелых серебряных револьвера и с глухим, весомым стуком выложил их на стойку, пододвинув рукоятками в сторону Булла. — Стреляй, если хочешь, Бланко, — тихо сказал Кольт, и в его голосе не было ни капли страха. Только абсолютное, опустошающее спокойствие. — Но сначала дослушай. Я раздавил звуковой датчик. Булл замер, его рука на дробовике под прилавком остановилась. Он непонимающе вскинул голову, уставившись на стрелка как на сумасшедшего. — Что ты сделал? — тупо переспросил байкер. — У меня под рубашкой всю ночь был включен скрытый аудиорегистратор Парка, — Кольт горько ухмыльнулся, запуская пальцы в свой растрепанный начес. — Запись разговора Лолы и Грея была у меня на руках. Полное, стопроцентное доказательство твоей вины. С поличными. Высшее руководство стерло бы тебя в порошок. Час назад Ларри требовал у меня отчет по форме, угрожая. Кольт сделал паузу, ловя каждый отблеск понимания в расширившихся зрачках Булла. — И знаешь, что я сделал, Бланко? Я пустил этих железных идиотов по ложному следу. Я отправил всю полицейскую дивизию Парка штурмовать шахты каньона, соврав, что контрабандой занимаются тройка шахтеров. А датчик с записью... я раздавил каблуком своего сапога прямо у себя в гостиной. Записи больше нет. Улик нет. Ты чист, Бланко. Булл медленно убрал руку из-под прилавка. Он смотрел на Кольта так, словно у того внезапно выросли крылья, или он заговорил на марсианском языке. Вся его многолетняя, выстроенная из кирпичей зависти и недоверия защита рушилась с грохотом, погребая под собой остатки здравого смысла. Этот парень... этот изнеженный, картонный шериф, который трясся над каждой своей морщинкой, только что сознательно уничтожил собственную карьеру, подставился под трибунал Парка и рискнул всем, что у него было. Ради него. Ради грубого, ворчливого байкера, который всю жизнь его только презирал и оскорблял. — Зачем?.. — этот вопрос сорвался с губ Булла прежде, чем он успел его подавить. Голос байкера сорвался, став непривычно слабым. — Зачем ты это сделал, Кольт? Ты же мог сдать меня, получить свои гребаные награды, остаться главным любимчиком боссов... Зачем тебе спасать мою шкуру? Кольт горько, но как-то удивительно светло улыбнулся. Он подошел еще ближе, так что между ними осталось всего несколько сантиметров разделяющего метала, и посмотрел прямо в самую глубь испуганной, латентной души Булла: — Знаешь, Бланко... Оказывается, быть просто красивой картинкой на плакате — это чертовски холодно. Я впервые за всю свою жизнь в этом гребаном Стар Парке захотел сделать что-то... для живого человека. Не по сценарию Лолы. Не по приказу босса из тени. Ради тебя. И ради твоей маленькой Джесси, которой нужен отец, а не заключенный номер 404. Я просто... не смог тебя уничтожить, понятно? После вчерашнего... не смог. Булла прошибло мощным, сокрушительным током прямо до кончиков пальцев. В его голове что-то оглушительно лопнуло. Все его страхи, его латентное отрицание собственной природы, его панический ужас перед тем, что «это неправильно» или «это проявление слабости» — всё это в секунду превратилось в ничтожный пепел перед лицом того, что этот хрупкий стрелок сделал для него. Защищать того, кто защитил тебя, пойти против всей системы ради одного взгляда — это не было слабостью. Это была самая высшая, дикая и неоспоримая мужская сила, которую Булл только знал. Булл медленно протянул свою огромную, татуированную руку через стойку. Кольт инстинктивно вздрогнул и слегка подался назад, ожидая удара или грубого захвата за грудки. Но байкер действовал иначе. Его тяжелая, мозолистая ладонь легла Кольту на плечо. Пальцы Булла крепко, до легкой боли сжали ткань шерифской рубашки, фиксируя парня на месте. Это был жест не врага, а союзника. Тяжелое, веское мужское рукопожатие, перенесенное на плечо. — Ты придурок, Аполлон, — глухо, но без капли прежней злости выдохнул Булл, пристально всматриваясь в голубые глаза стрелка. — Самый набитый, клинописный идиот во всем Стар Парке. Ты хоть понимаешь, во что ты ввязался? Если Ларри и Лори раскопают шахты и поймут, что там ничего нет, они вернутся сюда. И тогда они закопают нас двоих. — Значит, будем копать быстрее, — Кольт слабо улыбнулся, чувствуя, как от тепла тяжелой ладони Булла по его телу разливается удивительное, успокаивающее облегчение. Напряжение в плечах, державшее его всю ночь, наконец-то отпустило. Булл пару секунд молча смотрел на него, словно заново переваривал всё, что знал об этом парне. Затем он медленно разжал пальцы, убирая руку, и аккуратно взял со стойки два тяжелых серебряных револьвера Кольта. Байкер бережно, придерживая за стволы, протянул оружие обратно владельцу рукоятками вперед. — Забери свои игрушки, шериф. И спрячь глубоко в кобуру до следующего боя Кольт послушно перехватил револьверы, быстро возвращая их в кобуры на бедрах. На его щеках проступил легкий, едва заметный румянец, который он поспешно попытался скрыть, отвернувшись к окну. — И вот еще что, — Булл повернулся к кассе, делая вид, что жутко занят подсчетом монет, хотя его собственные пальцы слегка подрагивали. — Больше никакого молока в моем баре. Если припрешься вечером... я налью тебе нормального бурбона. И... спасибо тебе. За Джесси. Кольт замер у двери, его сердце пропустило удар от этого неловкого, грубого, но такого искреннего «спасибо». Он обернулся, встретившись с Буллом коротким, затуманенным взглядом. Между ними всё еще стояла огромная стена из латентных страхов, неловкости и непривычки, но первая, самая важная трещина в этой стене уже была сделана. Они не бросились друг другу в объятия, их отношения не изменились по щелчку пальцев, как в глупых мелодрамах Лолы. Но теперь у них появилось новое, негласное правило — на арене и вне её они больше не были врагами. — Чтобы до вечера сидел смирно в своем баре и никуда не влипал, Бланко! — негромко бросил Кольт, поправляя куртку. — Я всегда на месте, пижон, — отозвался байкер, снова беря в руки серое полотенце и принимаясь за стаканы. Стрелок вышел на свежий утренний воздух, и на его губах впервые за долгое время заиграла настоящая, живая улыбка. Их история только начиналась, и этот медленный, осторожный шаг навстречу друг другу был гораздо правильнее и надежнее любой безумной вспышки страсти.