Оттенки рассвета

Пару дней спустя, Феанаро, пережив первое ошеломление, успел до исступления наобниматься с ожившим отцом, угрюмо, но искренне пожать руку младшему брату (и чудом не отхватить от него в глаз за все хорошее) и услышать совершенно дикую историю недавних событий. Оказывается, Маглор, воспользовавшись изобретением Саурона (и его неадекватным состоянием вялотекущего трипа), умудрился... взломать Чертоги Намо и через телепорт дерзко выкрасть оттуда почти полный комплект погибших родственников, причем телепорт еще и, как оказалось, возвращал в тело. Теперь же, когда суета улеглась, Майтимо и Феанаро сидели вместе с Маглором на пустынном песчаном берегу моря, подальше от шумного дворца и косых взглядов персиковой Галадриэль. Морской прибой мерно катил серые волны к их ногам, напоминая о вечности, а над водой кружили белые чайки. «Рассказывай, Канафинвэ, — в осанвэ Феанаро прежнее безумие уступило место живому отцовскому любопытству. — Что за безумие? Каким образом ты, менестрель, дошел до жизни такой?» Майтимо, сидевший чуть в стороне и левой рукой перебиравший прибрежную гальку, молча кивнул, поддерживая расспросы отца. Он тоже хотел знать, как его младший брат, оставленный на одиноком побережье сожженного мира, умудрился стать соавтором поганковой амнистии и главным взломщиком владений Намо. Маглор тяжело вздохнул, устремив тусклый взгляд на горизонт, где вода сходилась с небом, и его пальцы слепо зашарили по струнам лежащей на коленях лютни. — Все началось в тот самый день, когда ты прыгнул в пламя, Руссандол, — негромко заговорил Маглор. — Я бросил свой Камень в пучину вод, и моя рука горела так, словно я держал само солнце. Я думал, что остался совсем один на пепелище нашего мира. Я шел вдоль берега и пел свой последний, самый горький плач, готовый умереть от истощения и тоски. И именно тогда явился Тху. Маглор горько усмехнулся и потеребил колок лютни, заставив струну издать короткий, жалобный плач, который тут же утонул в рокоте набегающей волны. Он повернул лицо к отцу и брату, и в его глазах больше не было прежней скорби — только глубокое, философское спокойствие эльфа, который видел изнанку этого мира. — Он сказал, что вы у него, — продолжал Маглор, переводя взгляд на нежно-розовые косы Феанора, блестевшие в брызгах прибоя. — Оба. И ты, Руссандол, и ты, отец. И Тху сказал, что ему нужен мой голос. Он предложил сделку. Ваша свобода в обмен на мое... соучастие в его затее. И он... Он захотел, чтобы я спел... грибам. Ну, результат вы знаете. Майтимо левой рукой поднял с песка плоский камень и забросил его далеко в море, слушая, как тот с плеском исчезает в воде. — Ты спас нас, брат, — тихо произнес старший феаноринг, поворачиваясь к Маглору. — Самым нелепым, невозможным и безумным способом в истории Арды. Но ты сделал это. Феанаро долго молчал, вслушиваясь в мерный рокот прибоя и шорох песчинок, перекатываемых ветром. Его взгляд был устремлен куда-то далеко за горизонт, где под лазурной гладью моря покоился второй Сильмарил, выброшенный Маглором. Наконец великий мастер шевельнулся, его суровое лицо разгладилось, и в разумы обоих сыновей хлынул мощный, кристально чистый и яркий мысленный посыл, лишенный малейших признаков прежнего безумия. «Ты превзошел все мои ожидания, Канафинвэ, — осанвэ отца звенело такой искренней, глубокой гордостью, какой братья не слышали от него со времен их юности в Тирионе. — Подумать только... Ты не просто спас нас, ты руками врага, его же поганочно-триповым изобретением, те-ле-портом этим... взломал неприступные Чертоги Намо и вытащил всех, кого Судия обрек! Одно это стоило того, чтоб мараться о Тху и его затеи». Маглор, услышав этот мысленный вердикт, впервые за долгое время открыто и облегченно улыбнулся, опуская голову на гриф своей лютни. Напряжение, державшее их род в железных тисках безумия с самого дня исхода из Валинора, окончательно растворилось в теплом морском воздухе Линдона. * * * За Вратами Ночи, в беспредельной и леденящей Черной Пустоте, где не было ни времени, ни звездного света, царило на удивление бодрое и шумное оживление. Мелькор, некогда великий и ужасный Черный Властелин Арды, сидел на обломке какого-то космического хаоса, под мелодичное звякание Ангайнор опустошая уже третий по счету бочонок нуменорского креплёного, причем запивая им куда более крепкую «псилоцибовую сильмарилловку». Измененное состояние сознания добралось и до запертого в небытии Вала. Мелькор закинул голову назад и зашелся таким громовым, безумным и искренним хохотом, что сама Пустота вокруг него пошла крупными вибрационными волнами. — Феанаро соревновался с Артанис в цвете волос?! — ухая от смеха и утирая невидимые слезы со своего темного лика, прогрохотал он в пустое пространство, где эхо Сауроновой грибницы все еще транслировало ему лучшие сплетни Средиземья. — И его... его яблоневый вышел нежней её персикового?! Творец кристаллов, гроза Тангородрима, бунтарь и гордец... с нежно-розовыми бровями и ресничками?! Ну почемууууу я этого не видел?! За что мне эта ссылка?! Он снова обнял пустой бочонок, содрогаясь от мощных приступов хохота. Воображаемый образ разъяренного, но пастельно-розового Феанаро, сурово хромающего по сугробам с деревянной палкой, доставлял низвергнутому Темному Властелину такое чистейшее, изысканное наслаждение, какого он не испытывал со времен гибели Древ. Мелькор со стоном сполз со своего каменного обломка, чувствуя, что под действием нуменорского вина и поганковых спор эта вечная Пустота впервые за три эпохи перестала быть такой уж скучной и безнадежной. * * * Освоение сауроновского телепорта под сильмариловой настойкой открыло перед младшим поколением нолдор беспрецедентные горизонты. На свободе оказались все феаноринги до единого, а в числе прочих выкраденных у Намо — Ириссэ, Белая Дева нолдор. Вечная подстрекательница самых шалых затей. Ириссэ, чьи белые одежды и темные косы сияли первозданной свежестью, буквально повисла на локте Келегорма. Светлый Прекрасный, только-только обретший плоть и еще не успевший толком прийти в себя после векового безмолвия Мандоса, пытался сообразить, куда делся его верный пес Хуан, но вредная кузина не давала ему ни секунды покоя. — Ну Турко, ну пожалуйста! — убалтывала его Ириссэ, лихорадочно дергая брата за рукав и сияя заговорщическими глазами. — Тху оставил этот телепорт прямо у фонтана. Нам нужно всего на пять минут прыгнуть к тому восточному озеру! Мне страшно интересно, какой у тебя оттенок получится! У дяди — нежная яблоня, у Артанис — сочный персик... Твои серебряные волосы просто обязаны выдать что-то невероятное! Вдруг они станут... ну, например, лавандовыми? Или цвета утренней сирени? Представь, как это будет изысканно! Келегорма от этих перспектив передернуло так, словно его снова собирался переехать Ороме на своем скакуне. Он отчаянно отнекивался, пытаясь высвободить локоть из железной хватки Белой Девы. Ему, грозному охотнику, предводителю воинств и грозе Дориата, только лавандовой шевелюры для полного счастья не хватало! — Отстань, Ириссэ! — шипел Келегорм, озираясь по сторонам, чтобы их не дай Эру не услышал Куруфин или Амрод с Амрасом. — Ни на какое озеро я не полезу! Я нолдо, а не клумба с цветами! Пускай Карантир туда прыгает, ему темно-бордовый пойдет под характер! Уймись, безумная, отпусти мой плащ! Но от вредной кузины, которая в свое время в одиночку штурмовала леса Нан Дунгортеб, разве так просто отмашешься? Ириссэ лишь победоносно хмыкнула, поудобнее перехватила кузена за пояс и, изловчившись, левой рукой активировала оставленные на парапете руны. Пространство перед ними с характерным сочным хлопком скрутилось в багровую воронку, пахнущую далекими восточными минералами и горячим паром, и Белая Дева с победным кличем увлекла матерящегося на кхуздуле (спасибо Карантиру за полезные знания) Келегорма навстречу неотвратимому купанию. * * * Пространство посреди аллеи снова свернулось в тугой узел, и раздался оглушительный, сочный хлопок телепорта. Ириссэ вывалилась на мраморную дорожку первой, со смехом удерживая в руках мокрое полотенце. Следом за ней, тяжело и яростно топая сапогами, из багрового тумана выступил Келегорм. На его серебряные, светлые волосы восточные минералы легли с поистине сокрушительным эффектом. Получилась чистая, невероятно яркая, неоново-сияющая маджента. Оттенок был настолько пронзительным и концентрированным, что в наступающих линдонских сумерках голова третьего сына Феанаро буквально освещала половину королевского сада, и его вполне можно было использовать вместо портового маяка для заходящих в тумане кораблей. Розовый цвет отца в сравнении с этим взрывом красок казался блеклой утренней дымкой. Келегорм пребывал в абсолютной, неописуемой ярости. Его бледное лицо шло пунцовыми пятнами, а кулаки сжимались так, что хрустели суставы. Он лихорадочно дергал себя за мокрые маджентовые пряди, которые при каждом движении испускали слабое, ядовито-пурпурное сияние. — А охотиться теперь как?! — во весь голос возопил он, и этот яростный крик эхом покатился по тенистым аллеям, заставив испуганных чаек снова взмыть над морем. — Как, я тебя спрашиваю, Ириссэ?! Любой олень в лесу за три лиги увидит, что на него движется ходячий закат Валинора! Да от меня даже дикие кабаны со смеху дохнуть будут, прежде чем я лук натяну! Ты со своим любопытством сотворила из меня... из меня... сигнальный костер Ангбанда! Ириссэ, сидевшая прямо на траве, уже просто каталась со смеху, утыкаясь лицом в подол своего белого платья и не в силах вымолвить ни слова.Из-за ближайших кустов роз, привлеченный этим криком, медленно выступил Куруфин. В его руке был зажат ювелирный молоточек, который он от неожиданности едва не выронил прямо на мраморную плитку. Он ошеломленно округлил глаза, разлядывая сияющую маджентовую макушку брата, и его брови медленно поползли вверх, в точности повторяя недавнее выражение лица их отца.