Оттенки рассвета

Маглор полностью одобрил эту безумную идею. Метод пространственного вытаскивания через сауроновский телепорт был отработан до последних мелочей и рунических координат. Возвращение Руссандола с полной комплектацией рук теперь казалось делом пары минут и одного точного напева над светящейся грибницей. Проблема обнаружилась в совершенно другом. Вопрос, как отправить Майтимо туда, за Грань, внезапно встал ребром. С суицидом у эльфов всегда было... сложно. Фэа не могла разорвать путы жизни по одному лишь желанию разума, если только тело не было смертельно ранено или сожжено изнутри невыносимым горем. И помочь Майтимо... уйти... никто из близких не мог — ни у кого просто рука не поднималась. Вроде бы все понимали, что это для пользы дела, ради его же блага и исцеления, а... ну, не мог никто переступить через этот внутренний барьер. Никак. Нанести удар старшему брату или любимому другу, оказалось выше их сил. Втроем они сидели на прибрежном песке, слушая мерный, равнодушный рокот волн, и эта нелепая дилемма тяжелым тупиком повисла над ними. Майтимо задумчиво разглядывал свой пустой правый рукав, Маглор слепо перебирал струны лютни, а Финдекано судорожно сжимал ладони, все еще сгорая от недавнего стыда. — Ну, не Тху же, в самом деле, об этом просить? — ляпнул Маглор. — Представляю, как он это с радостью сделает. По-своему... не то чтоб ласково. — поморщился Финьо, слегка содрогаясь. — Да пусть делает как сделает, — глухо произнес Майтимо, поднимаясь с прибрежного песка. — Не боюсь я его. А вот сам... ну не получается. Он ушел, оставив Маглора и Финдекано сидеть на берегу в тяжелом, оглушенном молчании. Младший брат даже не попытался ударить по струнам лютни, а принц Второго Дома лишь судорожно закрыл лицо ладонями. Майтимо шел уверенно, и его твердые шаги по каменистой тропе королевского сада приближали его к дворцовому крылу. Он толкнул тяжелую дубовую дверь походной лаборатории без стука. Саурон обнаружился на прежнем месте — он лениво раскачивался в глубоком кресле, крутя в пальцах полупустой кубок с нуменорским креплёным, а на его безупречном лице все еще блуждала глумливая улыбка. Он даже не удивился появлению старшего сына Феанаро, лишь приподнял брови, в упор разглядывая вошедшего нолдо своими желтыми, плывущими от поганковых спор глазами. — О, Руссандол, — вкрадчиво протянул Тху, не меняя вальяжной позы. — Твой амант уже успел поделиться с тобой идеей? Майтимо остановился прямо посреди комнаты, воздвигнув в своем разуме абсолютно глухую, леденящую стену, сквозь которую не могло пробиться ни единое колебание страха или сомнения. Он посмотрел в прекрасное лицо Майа сверху вниз и произнес ровно, спокойно, словно отдавал обычный воинский приказ: — Убей меня. Быстро, без твоих извращений и долгих речей. Мне нужно уйти за Грань, чтобы Маглор вытащил меня обратно. Сам я этого сделать не могу. Сделай это ты, раз уж это твоя идея. Саурон медленно опустил кубок на стол, и его глаза на мгновение округлились от искреннего, глубокого восхищения этой безумной, чисто феаноровской прямотой. Он поднялся со своего места, и его темные одежды тихо зашуршали по каменным плитам. Майа обошел вокруг стола, и его шаги, вопреки обыкновению, звучали на удивление тяжело. Он остановился в паре шагов от Майтимо, скрестил руки на груди и посмотрел на него с таким искренним, глубоким возмущением, что вся глумливая улыбка мгновенно испарилась с его безупречного лица. — Ну... я так понимаю, никто не может, да? — ядовитой иронией протянул Тху, и в его желтых глазах вспыхнули недобрые багровые искры. — А грязный поганый Тху — «давай, сделай быстро»! Он резко подался вперед, так что его огненно-золотистые локоны едва не коснулись лица нолдо, а голос сорвался на свистящий, обиженный шепот: — С края пропасти, куда ты чуть не прыгнул, тебя достал я. Отца и друга твоих припрятал от утилизации Морготом я. Телепорт, которым вы тут все радостно пользуетесь, чтобы таскать родственников туда-сюда, изобрел, на минуточку, я! Даже в очевидную идею с тем, каким именно путем тебе руку вернуть, ткнул Финьо носом тоже я! И что? Ты приходишь сюда и мне командуешь, мол, давай быстро и без затей?! А мне, так между прочим, от этого ни малейшего удовольствия! А вот и не буду. Я обиделся! Майтимо аж растерялся. Он опустил левую руку, приоткрыл рот и ошеломленно воззрился на Майа, совершенно не понимая, как реагировать. — Ты... ты серьезно? — только и смог выдавить из себя Майтимо — Вполне серьезно, — вкрадчиво подтвердил Тху, заглядывая прямо в ошеломленные глаза старшего сына Феанаро. — Вот если мне будет интересно и приятно — сделаю. А что моей черной душеньке приятно — сам знаешь. Согласен — погнали. До результата. А нет — то иди сам хоть в море топись. Потому что «по-быстрому» только кошки любятся, понял? Майтимо глубоко и ровно вздохнул, укрощая секундную растерянность. В конце концов, он вполне мог ожидать от Тху подобного коварства, и в его груди не вспыхнуло ни капли подлинного страха. Не после Ангбанда же ему было трепетать перед изощренной жестокостью Гортхаура. Майтимо прошел через такие бездны боли, что любые новые фантазии Саурона были для него лишь неизбежной, утомительной пошлиной за достижение цели. Ну, пусть поиграется, если его черной душеньке так угодно. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и его левая, уцелевшая рука спокойно опустилась на край стола из темного дерева. Взор его серых глаз, устремленный на Саурона, стал холодным и непоколебимым, как ледники Хэлкараксэ. — Хорошо, — ровно и равнодушно произнес Майтимо, и в его голосе не дрогнула ни одна нота. — Развлекись, раз уж без этого ты не способен сделать что надо.Начинай. Саурон отставил кубок в сторону, и его желтые глаза хищно сощурились. — Только если снимешь аванир, — вкрадчиво произнес Тху, подаваясь вперед и заглядывая прямо в лицо Майтимо с леденящим торжеством искушенного палача. — Хочу посмаковать твои ощущения. Эти слова заставили Майтимо замереть. Требование Тху открыть разум, убрать ментальные щиты и полностью обнажить свои мысли и боль перед его хищным взором было куда более жестоким испытанием, чем любое физическое насилие. Саурон не желал мучить лишь безмолвную, запертую в себе плоть — он хотел пить его душевные терзания и каждую каплю подступающего ужаса без остатка. Майтимо на секунду прикрыл глаза, собирая воедино остатки своего израненного, но все еще несгибаемого феаноровского духа. Внутри него, глубоко под шрамами Тангородрима и войн Белерианда, выстраивалась последняя, самая тайная цитадель, которую не смогли бы найти никакие ментальные зонды Майа. Он мысленно отпустил все свои воспоминания о чистом Свете Амана, о песнях Маглора у костра и о той безмолвной верности, которую они разделили с Финдекано, пряча эти сокровища в самую глубь своего существа, куда Тху не смог бы дотянуться даже сквозь открытые двери разума. Он глубоко вдохнул прохладный воздух лаборатории и медленно, с леденящим спокойствием опустил свои ментальные щиты. Аванир пал. Пространство его разума мгновенно обнажилось перед Сауроном, превратившись в открытую, беззащитную книгу, готовую принимать любые удары. Майтимо посмотрел прямо в желтые, плывущие зрачки Врага. Его лицо оставалось неподвижной, суровой маской. — Аванир снят, — выдохнул он, и его голос прозвучал удивительно ровно, лишенный малейших признаков страха. — Смотри, Саурон. Смакуй каждую каплю, если твоя черная душенька истосковалась по чужой боли. Я готов. До результата. Начинай свою игру. Саурон откинулся на спинку кресла, и его дыхание на секунду перехватило от того сокрушительного, чистого потока обнаженных эльфийских чувств, который хлынул в его ментальное поле. Он жадно впился взглядом в лицо Майтимо, чувствуя, как его предвкушение триумфа прибывает с каждой секундой. — Положи на стол вторую руку, — вкрадчиво произнес Саурон, и его желтые глаза хищно блеснули в полумраке лаборатории. Майтимо подчинился без единого слова. Его левая, единственная уцелевшая ладонь тяжело опустилась на гладкую поверхность стола из темного дерева. Раздался свистящий звук рассекаемого воздуха, и Тху коротким, молниеносным движением обрушил тяжелый клинок, отрубая кисть одним точным ударом. Майтимо крупно вздрогнул, его лицо мгновенно стало мертвенно-белым, а из открытого разума в сознание Майа хлынула первая, чистая и оглушительная вспышка телесной боли. Но из его сжатых губ не вырвалось ни звука. — Сейчас я заговорю кровь, — глумливо усмехнулся Саурон, шепча темные рунические слова над сочащейся раной, отчего поток мгновенно замер, превратившись в черную запекшуюся корку. — А когда наиграюсь — сниму заклятие, и ты истечешь. Я уже убил тебя. А теперь терпи. Но истинный ад для открытого духа Майтимо начался в следующую секунду. Саурон не собирался ограничиваться одной лишь физической мукой. Пользуясь тем, что аванир был полностью снят, он мощным, безжалостным потоком обрушил в обнаженный разум нолдо ментальную трансляцию прошлой ночи. Перед мысленным взором Майтимо с пугающей, осязаемой четкостью развернулись картины из темных покоев Тху. Он увидел Финдекано и то, как Саурон с издевательской точностью натягивал на себя его собственную личину. Но вместе с этой иллюзией Майтимо, лишенный щитов, заглянул в самую глубину души своего друга. Он увидел и то, что Финьо на самом деле отчаянно хотел этого. Изголодавшаяся, измученная вековым пленом плоть Финдекано жаждала этой запретной, ломающей разум близости, но он никогда, ни за что не предложил бы такое самому Майтимо. Хотя хотел-то он вовсе не Тху. Финдекано принимал это от Тху, сознательно идя на этот позор и не желая пачкать своего друга, своего чистого и изломанного Руссандола, своими собственными темными желаниями. Он предпочел оскверниться в объятиях Врага, лишь бы сохранить незапятнанной ту святую любовь, которую они пронесли через эпохи. Внутри Майтимо всё содрогнулось от такой чудовищной, разрывающей дух боли, которая мгновенно затмила физическое увечье. Жалость, безумная нежность, горечь и жгучий стыд за то, в какую бездну ради него пришлось опуститься Финдекано, хлынули наружу. Саурон смаковал эти ощущения с упоением истинного палача, впитывая каждую каплю его экзистенциального ужаса. Теперь Майтимо знал всю правду, и его фэа металась в тисках открытого разума, принимая этот страшный, медленный удар до самого конца. Саурон улыбнулся, глядя на то, как судорожно вздрагивают плечи Майтимо, и как в его обнаженном, лишенном аванира разуме бьется эта невыносимая, разрывающая дух правда. В желтых глазах Майа вспыхнуло сытое торжество. Он наклонился еще ближе к лицу нолдо, так что его вкрадчивый, издевательский шепот зазвучал прямо в такт ментальной трансляции. — Теперь ты знаешь, насколько отчаянно он жаждет от тебя того, о чем никогда не попросит, — мягко произнес Тху, смакуя каждую каплю чужого отчаяния. — И что ты станешь с этим делать, Руссандол? Когда вернешься из Мандоса в своем новом, целёхоньком теле с двумя руками? Притворишься, что ничего не видел? Будешь и дальше играть в свою феаноровскую праведность, пока он сгорает изнутри от собственных желаний? Или пусть и дальше ко мне бегает, изобретая все новые способы выдать это за жертвенность, в то время как это — то, чего он жаждет, но не разрешает себе с тобой? Майтимо молчал, но его открытый разум полыхал от невыносимого, жгучего стыда и бесконечной, щемящей нежности к Финьо. Саурон бил в самое уязвимое место, выворачивая наизнанку чужую святую тайну, превращая чистую любовь в гноящуюся ментальную ловушку. Каждая картина прошлой ночи, каждый беззвучный стон Финдекано, не желавшего пачкать своего друга, теперь навечно запечатлелись в памяти Майтимо, лишая его права на прежний покой. Он понимал, что Тху прав в одном: возвращение назад, в Линдон, уже никогда не будет прежним, и этот выбор ему придется делать самому. — Мука твоего духа сладка. Но я хочу поиграть и с телом. — улыбнулся мучитель, устремляясь к дальним полкам лаборатории в поиске нужных инструментов своего черного ремесла. — Почти как когда-то, да, помнишь Ангбанд, рыжий принц? Жаль, что в этот раз времени будет так мало. Саурон бесшумно вернулся к столу, неся в руках длинные кузнечные иглы из темного ангбандского железа и небольшой хрустальный флакон, в котором тяжело колыхалась вязкая, дымящаяся кислота. На его безупречном лице не было и капли поспешности — Тху смаковал каждое движение, наслаждаясь тем, как в обнаженном, лишенном аванира разуме Майтимо нарастает леденящее понимание. — Терпи, Руссандол, — ласково прошептал Тху, беря в руки хрустальный флакон. — Ты ведь сам пришел ко мне в этот раз. Поиграть... Он наклонил горлышко, и едкая, шипящая капля кислоты упала прямо на воспаленную, обнаженную плоть только что отрубленного левого запястья. Раздалось резкое шипение, кожа мгновенно задымилась, обугливаясь и выжигая живые, вибрирующие от боли нервные окончания. Внутри Майтимо всё горело, фэа металась в тисках искалеченной оболочки, но Саурон удерживал его на грани обморока своим темным заклятием, не позволяя сознанию милосердно угаснуть. Затем Майа методично принялся вгонять иглу за иглой в нервные узлы феаноринга, чередуя их с каплями ядовитого состава на свежие раны, и с наслаждением исследовал пределы выносливости эльфийского тела. Всё тело Майтимо горело от невыносимой, удушливой боли, а перед глазами плыли кровавые круги, но сознание по-прежнему оставалось пугающе, кристально ясным. Тху медленно отставил в сторону флакон с кислотой, и его тяжелое, лихорадочное дыхание коснулось исхудавшей груди нолдо. Майа склонился к нему, почти невесомо, и коснулся губами его плоти. Он сделал это там же, в точности в тех же местах, где ночью это делал Финдекано под личиной Руссандола. Саурон медленно, глумливо облизал чужую кожу, впитывая капли пота и крови, и тут же, не давая Майтимо опомниться, начал делать то, что мгновенно и полностью оттянуло на себя всё внимание от физической боли. Это новое, извращенное слияние тел, запущенное Майа с пугающим мастерством, намертво переплелось с недавними ожогами кислоты и иглами под кожей, сделав каждое телесное ощущение в сотни раз ярче и пронзительнее. Майтимо метался в тисках этого чудовищного коктейля из чистой муки и навязанного извне экстаза, чувствуя, как его фэа буквально разрывается на части от жгучего стыда и невыносимого, парализующего удовольствия. Он совершенно не знал, в какой именно момент этого безумного процесса Саурон незаметно снял руническую заморозку с обрубка его левой руки. Кровь толчками хлынула из разорванных жил на стол из темного дерева, стремительно унося с собой остатки его жизненных сил. Нолдо балансировал на самом краю бездны, и его сознание начало стремительно угасать, пока плоть продолжала содрогаться под чужими ладонями. В Чертоги Мандоса его дух соскользнул за доли секунды до той самой финальной разрядки, которой к тому моменту его истерзанное тело уже отчаянно и безумно жаждало. * * * Он вывалился из телепорта секунды спустя, тяжело рухнув на прибрежный песок Линдона. Ни Маглор, ни Финдекано не собирались затягивать его пребывание в безмолвных Чертогах Намо ни на единое лишнее мгновение — рунические координаты были активированы в ту самую секунду, когда ментальная искра Руссандола пересекла Грань. И он вывалился прямо на руки другу, всё еще лихорадочно дышащий, распаленный чудовищным коктейлем ощущений, сотворенным Тху и почти достигший финальной разрядки, но обломанный в самый последний момент физической смертью. Разум Майтимо в это мгновение был полностью затуманен, а сознание — дезориентировано и плохо соображало от резкого пространственного скачка и бурлящей в жилах энергии фэа. Ощутив под своими пальцами осязаемую, живую плоть, он, не соображая, что делает, сгреб в охапку Финдекано — сильными, крепкими... двумя руками. Майтимо рванул Финьо на себя, опрокидывая на песок, и поцеловал его — яростно, голодно, с отчаянной страстью. Это был поцелуй, в котором сгорели все прежние границы их праведности, поцелуй, каким не целуют друзей и братьев.