Оттенки рассвета

— Вот вы нежные, — ухмыльнулся Тху, лениво взболтав остатки настойки в кубке. — А ты думал, почему орки за время осады не вымерли, а расплодились? Чо они жрали-то всё это время? У всех Майар тёмной крепости была... кормовая повинность. А эти гадёныши и привыкли. Эльфы окончательно позеленели, а Маглор хрипло выдавил: — И... и ты? — Ага, раз в неделю. Мне как начальству льготы были, — благодушно подтвердил Саурон. Финдекано и Майтимо замерли, их пальцы судорожно впились в прибрежную гальку, а перед глазами плыли мерные радужные фракталы линдонского прибоя. Вся былая ярость и гнев мгновенно улетучились, погребенные под тяжестью этого дикого откровения. Трое нолдор сидели неподвижно, начисто забыв про костер и настойку, и просто пытались осознать саму эту жуткую, извращенную концепцию бытия Айнур — каково это, сознательно развоплощаться раз за разом, сбрасывать собственную живую плоть на прокорм оркам и смотреть, как тебя жрут, чтобы затем просто соткать себе новое деловое обличие из пустоты. Эта логика изнанки Ангбанда, поданная Сауроном как обычная бытовая рутина, парализовала их эльфийское восприятие сильнее любых пыток, заставляя лишь безмолвно всматриваться в ухмыляющееся лицо Майа. Майтимо медленно перевел взгляд на свои новые, сильные пальцы обеих рук, и в его сознании, очищенном от поганкового тумана этой жуткой правдой, выстроилась ошеломляющая параллель. Он сопоставил этот циничный опыт Саурона со своей собственной недавней смертью на кушетке. Ведь он сам всего пару часов назад прошел через то же самое: его искалеченная, иссеченная кислотой и иглами плоть была выброшена, как старая одежда, чтобы дух на мгновение скользнул за Грань и вернулся уже в этом безупречном, исцелённом теле. Разница была лишь в том, что Тху делал это сознательно, как обычную бытовую рутину, превращая величайшее таинство смены материальной формы в банальный кормовой паек для своего воинства. Маглор, чья музыкальная и тонкая натура была полностью парализована этой изнанкой Ангбанда, медленно опустил лютню на гальку. Он долго всматривался в спокойное, ухмыляющееся лицо Майа, прежде чем хрипло задать вопрос, пытаясь уложить это откровение в рамки эльфийской философии: — То есть... для вас, Айнур, фана — это настолько ничего? Дух вообще не страдает, когда твою плоть, пусть и сброшенную, рвут на части? Фэа не сохраняет память о том, как тебя... поглощают? Как можно каждую неделю ткать себе новые глаза и руки, зная, что предыдущие прямо сейчас перевариваются в орочьих котлах, и при этом оставаться прежним собой? Саурон лишь лениво качнул кубком, и в его желтых глазах, отражавших догорающие угли костра, мелькнуло снисходительное превосходство бессмертного существа, которому были смешны и непонятны эти трепетные эльфийские терзания над кусками материи. — Ну, вон мы ведро пожарили и умяли, у Руссандола даже пятки не почесались, — издевательски усмехнулся Майа, кивнув на пустое железное ведро из-под маринада. — С момента как выйдешь — уже пофиг. Пока внутри — у нас как и у вас, все ощущается. Мелькор так провинившихся наказывал. Не разрешал выходить, пока не доедят. Я когда остров сдал, потом несколько лет в столовой... отрабатывал. Саурон явственно передернулся, и на его безупречном лице на долю секунды проступила тень такого подлинного, леденящего ужаса, который не могли стереть даже поганковые споры. Этот непроизвольный жест врага и его последние слова мгновенно расставили всё на свои места. Майтимо, Маглор и Финдекано сидели, не в силах пошевелиться, пока в их головах складывалась картина того, через какой кошмар прошел сам Тху после падения Тол-ин-Гаурхот. Оказывается, за сдачу крепости псу Хуану и Лютиэн Черный Властелин запер своего первого помощника внутри его собственного тела и заставил неделя за неделей терпеть, как его заживо пожирают голодные ангбандские твари. Радужные фракталы на волнах Линдона продолжали мерно переливаться, но пикник у костра окончательно превратился в безмолвное созерцание чужой, немыслимой бездны. Даже великие и страшные трагедии нолдор померкли перед этой обыденной жестокостью Ангбанда. Саурон снова усмехнулся, но эта усмешка вышла какой-то кривой и сухой. Желтые глаза Майа тускло блеснули в полумраке догорающего костра, а его пальцы слишком крепко сжали ножку изящного кубка. — Думаете, один раз растянули? — негромко произнес он, и в его голосе впервые за этот вечер проступила настоящая, ничем не прикрытая мертвенная стужа. — Нее. Он возвращаться заставил. Раз за разом. Каждый день. А отказаться нельзя было. Я тогда специально каждое новое фана горькое делал. И колючее. Чтоб не только мне хреново было в процессе. Троица нолдор на берегу слушала этот тихий шепот палача Средиземья, и по их новым, целым телам пробегал осязаемый ледяной озноб. Эта извращенная месть Саурона собственным пожирателям — попытка сделать свою плоть максимально несъедобной, ядовитой и острой, чтобы хоть как-то отравить трапезу тем, кто рвал его на части под присмотром Мелькора, — открывала такие глубины Ангбанда, о которых эльфы не смели даже догадываться. Тху вымещал на них боль, совершенствуя свое мастерство пыток на основе личного, выжженного опыта. Маглор медленно опустил руки на песок, его лютня бессильно завалилась набок, а Финдекано еще крепче прижался к плечу Майтимо. Радужные фракталы на линдонских волнах постепенно гасли, уступая место густым, глубоким ночным сумеркам, в которых четверо просто молча смотрели на гаснущие угли костра.