Соперники. Партнёры. Нечто большее.

Первые три месяца учебного года ничем не отличались от прошлого. Дэвид всё ещё цеплялся к Оуэну при каждом удобном случае — в коридорах, на тренировках, в столовой. Но теперь в его голосе появилось что-то новое: меньше яда, больше привычки. Словно он продолжал провоцировать, но уже не вкладывал в это прежнюю душу.  — Я смотрю, ты всё ещё здесь, Сильверман. А я думал, ты решишь не возвращаться. — Я здесь, чтобы играть. Всё остальное — не твоя забота. Они не дрались. После случая в раздевалке и разговора с тренером оба держались. На льду — тем более. Они помнили слова тренера: «Если я ещё раз увижу драку — вы оба летите из состава». И хотя ненависть никуда не ушла, они старались не переступать черту. — Пас! — крикнул Оуэн на тренировке, открываясь под передачу. Дэвид замешкался на долю секунды, но всё же отдал шайбу. Не глядя. Пас вышел неточным и Оуэн едва успел её подхватить. — Отличный пас, — бросил Оуэн с насмешкой, возвращаясь в центр. — А ты быстрее двигайся, — огрызнулся Дэвид. Но за этим обменом не было прежнего огня. Словно они оба устали. Или привыкли. И хотя напряжение между ними всё ещё висело в воздухе, теперь оно не сжимало грудь. Оно просто было — как фон. Как часть их совместной жизни.

***

Дома Дэвида ждала та же тишина, что и всегда. Отец появлялся редко. Когда появлялся — говорил коротко, сухо, по делу. Ни одного лишнего слова. Ни одного вопроса о том, как прошёл день. Только холодные инструкции и напоминания о том, что от него ждут результата. — Ты не должен давать слабину, — сказал он однажды за ужином, глядя в телефон. — В этом году ты должен быть лучшим. Дэвид молчал, ковыряя вилкой в тарелке. Он уже не ждал похвалы. Не ждал тепла. Он просто перестал ждать чего-либо от этого человека. — Да, отец, — ответил он ровно. Тот даже не поднял глаз. Дэвид поднялся из-за стола и ушёл в свою комнату. Там он сел на кровать и уставился в одну точку. В голове почему-то всплыло лицо Оуэна. Его мама и сестра, которые всегда его поддерживали. «Почему я о нём думаю?» — мелькнуло в голове. — «Я ненавижу его. Я должен ненавидеть его».

***

У Оуэна всё было иначе. Стипендия заметно облегчила жизнь. Мама уже не считала каждую копейку. Конфеты на столе появлялись регулярно — не по праздникам, а просто так. Иногда он ловил себя на мысли, что может купить что-то не только нужное, но и приятное. И это ощущение было новым. Эмма тоже привыкла. В школе у неё появились подруги — девочки из класса, с которыми она сидела в столовой и обсуждала уроки. Она стала реже ждать его после занятий, как раньше — теперь у неё была своя компания. Оуэн был за неё рад. — Сегодня мы с Хлоей ходили в библиотеку! — рассказывала она за ужином.  — Это та, которая приходила к нам в гости? — уточнила мама. — Да! Она моя самая лучшая подруга! Оуэн слушал её и не мог сдержать улыбку. Впервые за долгое время ему казалось, что всё идёт хорошо. Они всё чаще приходили на его матчи. Мама и Эмма сидели в первом ряду, Эмма с новым плакатом, мама с той самой улыбкой, которая придавала ему сил. Он видел их среди трибун каждый раз, когда выходил на лёд, и чувствовал, что играет не только для себя. — Смотри, мама, он опять забил! — кричала Эмма, подпрыгивая на месте. Мама улыбалась, и Оуэн, даже на другом конце площадки, слышал этот голос. Он знал, что они верят в него. И это было важнее любых аплодисментов. Но Дэвид всё ещё был рядом. Каждый день они сталкивались в коридорах, на тренировках, в столовой. Оуэн по-прежнему ненавидел его. Эту холодную улыбку. Этот насмешливый взгляд. Всё, что он делал и говорил. Он ненавидел даже то, как Дэвид иногда смотрел на него. Одно он знал точно: он всё ещё ненавидит Дэвида Голдсмита. И ничего не изменит этого.

***

Но один день изменил жизнь обоих. После очередной тренировки Оуэн задержался в раздевалке. Он сидел на скамейке, глядя в одну точку, не снимая форму. Телефон всё ещё был зажат в руке, экран погас, но он всё ещё слышал тот звонок. Голос из трубки — чужой, официальный, равнодушный. «Мистер Сильверман? Вас беспокоят из городской больницы. Вашу мать, Майю Сильверман, сбила машина. Она в тяжёлом состоянии, сейчас в реанимации. Пожалуйста, приезжайте как можно скорее.» Он не заметил, как в раздевалку вошёл Дэвид. Тот что-то сказал — Оуэн не расслышал. Но услышал усмешку. — Чего притих, Сильверман? Думаешь, если молчать, я от тебя отстану? — Дэвид толкнул его в плечо. Оуэн не отреагировал. Он поднял голову, и Дэвид увидел его лицо. Впервые. Впервые он видел слёзы на лице Оуэна. — Ты… — Дэвид замер, его голос потерял всю насмешливость. — Ты чего? Оуэн смотрел на него пустым взглядом. Не было ни гнева, ни раздражения. Только то, что Дэвид никогда не видел прежде — боль. — Не сейчас, — тихо сказал Оуэн и поднялся. Он ушёл, оставив Дэвида стоять в пустой раздевалке.

***

Оуэн не помнил, как вышел из раздевалки. Ноги сами несли его по коридору. В груди всё сжалось в тугой узел. Единственное, что он знал — он должен держаться. Ради мамы. Ради Эммы. Эмма ждала его у входа. Она сидела на скамейке, болтая ногами и сразу вскочила, заметив его. — Оуэн! Ты так долго! Я уже хотела идти тебя искать! Он остановился в двух шагах от неё, глядя в её весёлое, беззаботное лицо. Говорить было тяжело. Слова застревали в горле. — Эмма, — начал он, голос дрогнул. — Мне нужно кое-что тебе сказать. Она нахмурилась, уловив что-то в его тоне. — Что случилось? У тебя странный голос. Он смотрел ей прямо в глаза, в его взгляде была такая боль, что Эмма перестала улыбаться. — Мама попала в аварию, — сказал он как можно ровнее. — Она сейчас в больнице. Но всё будет хорошо, слышишь? Я поеду к ней, а ты иди домой. Я позвоню тебе, как только что-то узнаю. Эмма смотрела на него широко открытыми глазами. На секунду ей показалось, что он шутит. Но его лицо было слишком серьёзным.  — Она… она поправится? — тихо спросила она. — Да, — сказал Оуэн твёрдо, хотя внутри сам не был уверен. — Она поправится. Она сильная. Ты знаешь. Эмма кивнула, но уголки её губ дрогнули. Она хотела заплакать, но сдержалась. — Я хочу с тобой, — сказала она. — Нет, — Оуэн мягко, но настойчиво покачал головой. — Тебе нельзя в больницу. Ты иди домой. Посидишь у соседей или у подруги. Я приеду, как только смогу. Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит в его руках. — Всё будет хорошо, — повторил он, гладя её по голове. — Я обещаю. Эмма шмыгнула носом и кивнула, уткнувшись ему в плечо. — Тогда… иди к ней. Я справлюсь. Оуэн поцеловал её в макушку, поднялся и направился к выходу.

***

Больница встретила его запахом антисептика. Оуэн сидел на пластиковом стуле в коридоре реанимации, глядя на закрытую дверь. Время тянулось бесконечно. Каждая минута длилась вечность. Где-то в конце коридора слышались шаги медсестёр, тихие голоса, звонки. Но для Оуэна всё это было просто фоном. Наконец дверь открылась. Из палаты вышел врач — уставший, в белом халате, с планшетом в руках. Он посмотрел на Оуэна и медленно подошёл. — Мистер Сильверман? Оуэн встал. Сердце колотилось где-то в горле. — Да. Как она? Врач выдержал паузу. Слишком долгую. — Мы сделали всё возможное. Её жизнь вне опасности, правда состояние остаётся тяжёлым. Но… — продолжил врач, и это «но» прозвучало как приговор. — Она получила серьёзную травму позвоночника. Мы провели операцию, но восстановление будет долгим и сложным. Скорее всего, — он сделал паузу, подбирая слова, — она не сможет ходить. По крайней мере, в ближайшие несколько месяцев. Возможно, дольше. Оуэн смотрел на врача, не в силах пошевелиться. — Что значит «дольше»? — спросил он тихо. — Это значит, что ей потребуется длительная реабилитация. Возможно, год. Возможно, больше. Мы пока не можем дать точных прогнозов. Оуэн опустился на стул. Внутри всё рухнуло. Он слышал слова врача, но они не укладывались в голове. Мама. Его мама, которая всегда была рядом, которая всегда улыбалась, даже когда было трудно. Которая говорила: «Всё будет хорошо». Теперь она не сможет ходить? — Вы можете её увидеть, — сказал врач мягко. — Но только на несколько минут. Она без сознания, но она чувствует, когда кто-то рядом. Оуэн кивнул, медленно поднялся и вошёл в палату. Мама лежала на кровати, бледная, опутанная проводами. Лицо её казалось спокойным, как будто она просто спала. Оуэн сел рядом и взял её руку — холодную, тонкую. — Мам, — прошептал он. — Я здесь. Я рядом. Он сжал её пальцы и закрыл глаза. «Всё будет хорошо, — думал он. — Я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо».

***

Дэвид уже был дома. Стоял в своей комнате, глядя в окно на тёмное небо, но перед глазами всё ещё стояла картина: Оуэн, сидящий на скамейке в пустой раздевалке. Его взгляд, устремлённый в одну точку. Слёзы, которые он не пытался скрыть. Дэвид сжал зубы. Он должен был радоваться. Он же хотел этого. Хотел увидеть, как Оуэн сломается. Но то, что он увидел — не было слабостью. Это было чем-то другим. Тем, что заставило его самого почувствовать себя не в своей тарелке. Он отошёл от окна и сел на край кровати. — Почему он плакал? — спросил он вслух, но тишина не дала ответа. Оуэна не было в школе. Не было на тренировках. Его шкафчик в коридоре оставался закрытым, и каждый раз, проходя мимо, Дэвид замедлял шаг. Он не знал, зачем смотрит на него. Не знал, почему внутри появляется это странное чувство. На третий день он не выдержал. — Гэри, — сказал он, когда они стояли у борта перед тренировкой. — Ты не знаешь, куда пропал Сильверман? Гэри удивлённо посмотрел на него. — Ты спрашиваешь о нём? — усмехнулся он. — С каких пор тебя это волнует? — Просто спросил, — холодно ответил Дэвид, отворачиваясь. — Заметил, что его нет. — Не знаю, — пожал плечами Гэри. — Может, заболел. Или решил забить на хоккей. Какая разница? Какая разница. Дэвид повторил эти слова про себя. Он и сам не знал, почему это его беспокоит. «Он что, решил уйти? — мелькнуло в голове. — Хотя мы бы уже об этом знали. Тренер бы сказал. У него же стипендия… он не мог просто так всё бросить». На пятый день он решил найти сестру Оуэна. Девчонку с плакатом. Он помнил её лицо — весёлое, с горящими глазами. Он нашёл её класс, но учительница сказала, что девочка не появлялась уже несколько дней. Дэвид вышел из кабинета, чувствуя, как внутри всё сжимается. «Он не появляется в школе. Сестра тоже. Что-то случилось».

***

Через неделю Оуэн появился. И это был уже совсем другой человек. Он не выглядел счастливым. Не выглядел злым. Он выглядел пустым. Он стоял у своего шкафчика и спокойно складывал книги. Движения были медленными, почти механическими. Будто он делал это на автомате, не замечая ничего вокруг. — Надо же, — раздался знакомый голос за спиной. — Неужели вернулся? Оуэн никак не отреагировал. Просто продолжал складывать книги. Дэвид подошёл ближе. — Я уже начал думать, что ты сбежал. Молчание. — Или наконец-то понял, что школа Людвига тебе не по зубам. Оуэн закрыл дверцу шкафчика и уже собирался уйти. — Эй. — Дэвид перегородил ему дорогу. — Что случилось? Оуэн поднял взгляд. Пустой. Уставший. — Отойди. — Неужели обиделся? И в этот момент что-то внутри Оуэна оборвалось. — Да хватит уже! — его голос сорвался, эхом разнёсся по пустому коридору. — Хватит! Коридор будто замер. Несколько учеников обернулись. Оуэн тяжело дышал, его глаза покраснели.  — В жизни существуют вещи гораздо серьёзнее твоих постоянных издёвок! — выкрикнул Оуэн, в голосе звучала такая боль, что Дэвид невольно сделал шаг назад. — Например? — спросил он, уже не уверенный, что хочет знать ответ.  — Мою маму сбила машина, Дэвид! — почти выкрикнул он. — Она в больнице. И я сидел рядом с ней каждый день, не зная, выживет она или нет! На глазах снова выступили слёзы. Он не пытался их скрыть. Он просто стоял и смотрел на Дэвида.  — Что?.. — прошептал брюнет. — Мою маму сбила машина.. — повторил Оуэн — Я не знал… — голос Дэвида прозвучал непривычно тихо. Оуэн коротко усмехнулся. Только в этой усмешке не было ни капли веселья. — Конечно, не знал. Между ними повисла тяжёлая тишина. Дэвид сделал осторожный шаг вперёд. — Если бы ты сказал… — А что бы изменилось? — перебил его Оуэн. — Я бы… — Что? Перестал бы издеваться на неделю? На две? Потом придумал бы что-нибудь новое? Дэвид молчал. Оуэн смотрел прямо ему в глаза. — Знаешь, что самое страшное? — его голос дрогнул. — Я ведь правда думал, что за всем этим есть хоть какая-то причина. Что ты просто ненавидишь меня за хоккей. За место в составе. За школу. Он покачал головой. — Но теперь понимаю… тебе вообще всё равно, через что проходят другие люди. Он сделал шаг назад. — В тебе нет ни капли сочувствия, Дэвид. И мне даже жаль тебя.  Ещё одна пауза. — Ты просто… чёрствый сухарь. — Оуэн… — Нет. Не надо.  Он вытер слёзы ладонью. — Надеюсь, однажды ты поймёшь, что жизнь — это не вечное соревнование. Что существуют вещи куда страшнее проигранного матча или места в составе. Он отвернулся. — Но, наверное, для тебя это слишком сложно. Он ушёл. Оставив Дэвида стоять посреди коридора одного. Дэвид не двигался. Смотрел в одну точку, чувствуя, как внутри всё рушится. Не злость. Не обида. Что-то новое. Что-то, что заставляло дышать чаще и сжимать кулаки. Он сжал их так, что побелели костяшки. «Чёрствый сухарь. Ты просто чёрствый сухарь». Он закрыл глаза и медленно выдохнул. «Он прав». Слова Оуэна попали в самое сердце. Весь день прошёл как в тумане. Дэвид не помнил, как прошли уроки, как он добрался до дома, как переоделся. В голове крутились одни и те же фразы, одни и те же слова, которые Оуэн бросил ему в лицо. Они врезались в память, как удары клюшкой — остро, больно, неожиданно. Дом встретил его привычной тишиной. Он поднялся на второй этаж. Закрыл дверь комнаты. И только тогда позволил себе медленно выдохнуть. В комнате было непривычно тихо. Настолько тихо, что собственные мысли казались слишком громкими. Дэвид подошёл к окну и вдруг снова услышал голос Оуэна. «Мне даже жаль тебя.» «В тебе нет ни капли сочувствия» Он резко зажмурился. — Замолчи… Неосознанно Дэвид подошёл к зеркалу. Несколько секунд просто смотрел на своё отражение. Ровная осанка. Холодное лицо. Сжатые губы. Взгляд… И в какой-то момент внутри всё оборвалось. Этот взгляд… он уже видел его раньше. Каждый день. На протяжении многих лет. У своего отца. Та же холодность. Та же привычка смотреть на людей сверху вниз. То же выражение лица, в котором никогда не было ни жалости, ни тепла. Дэвид машинально коснулся собственного лица. — Нет… — голос прозвучал почти беззвучно.  Но отрицать становилось невозможно. Он действительно стал похож на него. Не внешне. Хуже. Внутренне. Он сел на край кровати. Перед глазами неожиданно всплыла совсем другая картина. Пять лет. Мамин голос. «Будь всегда добр.» «Умей любить.» «Никого не слушай.» «Обещай мне.» — Обещаю. Обещал. Он обещал. Когда… когда именно он перестал выполнять это обещание? После её ухода? Через месяц? Через год? Он даже не заметил. Сначала научился не плакать. Потом — не скучать. Потом — не ждать. А потом.. перестал чувствовать вообще. Отец всегда говорил: «Сочувствие делает человека слабым.» «Не позволяй никому увидеть твои чувства.» «Побеждает тот, кому всё равно.» Дэвид столько лет повторял эти слова как истину, что однажды перестал замечать, что они стали его собственными. Он закрыл лицо руками. И впервые за очень долгое время ему стало по-настоящему страшно. Не из-за проигрыша. Не из-за отца. Не из-за школы. Страшно было от одной-единственной мысли. А что, если Оуэн прав? Что, если бы мама сейчас увидела его… она бы вообще узнала своего сына? Следующий день оказался ещё тяжелее предыдущего. Дэвид несколько раз замечал Оуэна в коридорах. Несколько раз даже ловил себя на мысли, что хочет подойти. И каждый раз останавливался. Он никогда раньше не извинялся. Он вообще не умел этого делать. После последнего урока Оуэн вышел из кабинета один. — Оуэн. — голос прозвучал неожиданно тихо. Оуэн остановился. Медленно обернулся. Дэвид стоял в нескольких шагах, в его глазах не было привычной холодной насмешки. Только неуверенность. — Как… мама? Оуэн явно не ожидал такого вопроса. Он несколько секунд просто смотрел на него. — В больнице, — ответил он коротко. — Врачи говорят… жить будет. — Он опустил взгляд. — Но восстановление займёт долго. Дэвид кивнул. В груди неприятно кольнуло. Он никогда не чувствовал себя настолько… неловко. — Если… — Он запнулся. «Чёрт. Почему это так сложно?» — Если тебе нужна какая-нибудь помощь… Оуэн поднял на него глаза. В них промелькнуло что-то похожее на удивление, но оно быстро исчезло. — С чего вдруг такая доброта? Дэвид отвёл взгляд. “Потому что вчера ты оказался прав. Потому что я посмотрел на себя и увидел отца. Потому что мне впервые стало стыдно.” Но слова застряли где-то внутри. Он лишь тихо произнёс: — Просто… Я… Нет. Не получается. Он никогда не говорил о чувствах. Не умел. — Забудь. Оуэн покачал головой. — Спасибо. Но мы не друзья. И твоя помощь мне не нужна. Оуэн ушёл.  Дэвид так и остался стоять посреди пустого коридора. Он смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом. А потом медленно прислонился спиной к стене.

***

Дэвид больше не пытался задеть Оуэна. Не подкалывал в коридорах, не бросал колкостей на тренировках. Он просто… перестал. И сам не мог объяснить, почему. Может быть, потому что впервые увидел Оуэна не как врага, а как человека, у которого тоже есть боль. Или потому что он вдруг понял: ненависть, которую он носил в себе полтора года, никогда не была про Оуэна.  Он перестал искать поводы для стычек. Но Оуэн, кажется, этого не замечал. Или не хотел замечать. Он продолжал смотреть на Дэвида с тем же холодом, с каким смотрел в первый год. В его глазах по-прежнему читалась ненависть. Иногда Дэвиду казалось, что она стала только глубже. И он не мог его за это винить. Он начал наблюдать за ним. Дэвид ловил себя на этом всё чаще. Сначала он убеждал себя, что это просто привычка. Но это была ложь. Он замечал его в коридорах, на тренировках, в столовой — и каждый раз его взгляд находил Оуэна прежде, чем он успевал остановить себя. Это бесило. Он не мог объяснить, зачем смотрит. Не мог понять, почему его взгляд притягивается к нему снова и снова.  — Ты чего пялишься? — однажды бросил Гэри, перехватив его взгляд. — Я не пялюсь, — резко ответил Дэвид, отворачиваясь. — Ага, — усмехнулся Гэри. — Конечно. Дэвид сжал зубы. На следующей тренировке он специально стоял к Оуэну спиной. И всё равно чувствовал, где тот находится. Слышал его голос, его дыхание, его шаги по льду. Он знал, когда Оуэн приближается, даже не оборачиваясь. И это пугало его больше, чем любая ненависть. «Почему я не могу просто перестать?» Он злился на себя. На Оуэна. На всё это дурацкое притяжение, которое он не мог контролировать. Но каждый раз, когда он оказывался в одном помещении с ним, его взгляд снова находил его. И впервые за долгое время он почувствовал не ненависть. А что-то другое — то, что заставляло его задерживаться взглядом на Оуэне дольше, чем нужно. Он не знал, как это назвать. Он даже не был уверен, что хочет знать. Но он чувствовал: что-то изменилось. Бесповоротно. И Оуэн был в центре этого изменения.

***

На очередной тренировке они отрабатывали проход в зону. Дэвид шёл на скорости, не глядя по сторонам, и столкнулся с Оуэном, который оказался прямо на его пути. Удар был несильным, но неожиданным — оба потеряли равновесие и повалились на лёд.        Оуэн оказался спиной на льду, тяжело дыша. Дэвид — сверху, опираясь на локти, нависая прямо над ним. На секунду время остановилось. Они смотрели друг на друга с расстояния в несколько сантиметров. Дэвид видел его лицо так близко, как никогда раньше. Сбитое дыхание, влажный лоб, глаза — зелёные, яркие, в которых на короткое мгновение мелькнул испуг, почти сразу сменившийся привычной злостью. «Его глаза всегда были такими яркими?» — мелькнуло в голове И вдруг его взгляд скользнул ниже — на губы. Тонкие, чуть приоткрытые. «А он красивый.» Мысль вспыхнула мгновенно. Чуждая. Неправильная. Но от этого ещё более острая. — Слезь с меня, — голос Оуэна прозвучал резко, возвращая его в реальность. Дэвид моргнул. Откатился в сторону, поднимаясь на ноги, и поехал прочь, стараясь не смотреть на Оуэна. Но в голове всё ещё пульсировала одна-единственная мысль: «Почему я вообще об этом подумал?» Он не знал ответа. Но чувствовал, как внутри что-то окончательно сдвинулось. На одной из перемен Оуэн стоял у окна, когда телефон в кармане завибрировал. Он взглянул на экран. На лице сначала мелькнуло недоумение, а затем оно словно осветилось изнутри. Напряжение, не сходившее с его плеч последние недели, исчезло. В глазах вспыхнуло что-то живое, а на губах появилась улыбка — такая искренняя, что Дэвид на мгновение даже не узнал её. — Мам?.. — почти шёпотом выдохнул Оуэн. Он слушал всего несколько секунд, а потом тихо рассмеялся, быстро моргнув. На ресницах блеснули слёзы. Дэвид стоял неподалёку, прислонившись плечом к стене. Он не слышал ни слова. Только видел лицо Оуэна и почему-то не мог отвести взгляд. Он никогда раньше не видел его таким. И вдруг Дэвид поймал себя на том, что уголки его собственных губ едва заметно дрогнули. Он даже не сразу это почувствовал. Осознал только тогда, когда случайно встретил своё отражение в стекле окна. «Я… улыбаюсь?» От этой мысли внутри неприятно кольнуло. «Что за…» Оуэн убрал телефон в карман и глубоко выдохнул. На секунду прикрыл глаза, а потом поднял голову. Их взгляды встретились. Дэвид вздрогнул так, будто его поймали на месте преступления. Улыбка исчезла прежде, чем он успел понять, почему вообще появилась. Он резко отвернулся, раздражённо сжал кулак. — Да что со мной происходит…

***

Оуэн снова не появлялся несколько дней. Кто-то сказал, что он взял отгул из-за семьи. Кто-то предположил, что заболел. Дэвид не спрашивал. По крайней мере, убеждал себя, что ему всё равно. В коридорах стало пусто. На тренировках не хватало его голоса, его движений, его присутствия. Дэвид не хотел признаваться себе, но он искал его взглядом снова и снова. Смотрел на пустой шкафчик, на скамейку в раздевалке, на место в столовой — и каждый раз находил только тишину. Когда Оуэн наконец появился в школе, Дэвид увидел его первым. Он вошёл в школу вместе с Эммой, придерживая для неё дверь. Выглядел заметно лучше. Не таким измотанным, как раньше. Даже смеялся над чем-то, что рассказывала сестра. Дэвид увидел его почти сразу. И только спустя секунду понял, что внутри стало… легче. На большой перемене Оуэн стоял у автомата с напитками. Дэвид остановился в нескольких метрах. Ему не нужно было туда, но ноги почему-то сами понесли его вперёд. Оуэн поднял голову. Улыбка, ещё секунду назад жившая на его лице, исчезла мгновенно. Будто её никогда и не было. — Чего тебе? — спокойно спросил он. Дэвид неожиданно понял, что заранее не придумал, зачем вообще подошёл. Он замялся всего на секунду. — Ты… несколько дней не появлялся. — И что? — Оуэн коротко усмехнулся. — Просто… — Дэвид осёкся. Что “просто”? Что он каждый день искал его взглядом? Что без него школа вдруг стала какой-то… пустой? Нет. Такого он сказать не мог. — Просто спросил. Оуэн несколько секунд молча смотрел на него. Потом едва заметно кивнул. — Не переживай, Голдсмит. Я никуда не делся. К сожалению для тебя. Он развернулся, достал бутылку воды из автомата и ушёл. Дэвид остался стоять возле автомата. Почему-то стало неприятно. Очень. Не потому, что Оуэн нагрубил. Он имел на это полное право. Самое паршивое было в другом. Каждое слово было заслуженным. Дэвид сам учил его видеть в себе врага. И теперь, когда впервые захотел сделать шаг навстречу, понял, что между ними стоит всё то, что он построил собственными руками.

***

Оуэн готовился к выписке мамы. Он убирался в квартире так, как она любила — чтобы всё было на своих местах, чтобы пахло чистотой. Он заполнял бумажки в больнице, разбирался с документами, которые раньше никогда его не касались. А ещё пытался найти подработку — вечерами или по выходным, чтобы хоть немного помочь с деньгами. Он не говорил ей об этом. Знал — она начнёт переживать, а он не хотел, чтобы она волновалась. Маму выписали через две недели. Она уже могла сидеть, говорить, улыбаться — но не могла ходить. Врачи сказали, что восстановление займёт долгие месяцы, а возможно, и больше. Дома было тихо. Эмма сидела в своей комнате, оставив их вдвоём. Оуэн помог маме пересесть в кресло у окна. Она выглядела бледной, но в глазах всё ещё теплился свет. — Я принесу тебе чай, — сказал он, уже собираясь встать. — Оуэн, — мама остановила его, коснувшись руки. — Посиди со мной. Он замер и медленно опустился на стул рядом с ней. Она смотрела в окно, на улицу, по которой когда-то ходила без посторонней помощи. — Я знаю, что ты пытаешься сделать всё сам, — тихо сказала она. — И я знаю, что ты ищешь подработку. Я видела бумаги на столе. Оуэн сжал челюсть, но промолчал. — Я не хочу, чтобы ты брал на себя слишком много, — продолжила она. — Ты и так уже… школа, хоккей, Эмма… — Мам, — перебил он мягко, но настойчиво. — Ты меня вырастила. Ты работала за троих, когда папа ушёл. Ты отдавала нам последние конфеты и говорила, что не хочешь. Теперь моя очередь. Она опустила глаза. — Я не хочу быть обузой. — Ты не обуза, — Оуэн накрыл её ладонь своей. — Ты — моя мама. И мы справимся. Я обещаю. Она подняла на него взгляд, и в нём блеснули слёзы. — Я знаю, что ты сильный, Оуэн. Но иногда я боюсь, что ты слишком стараешься быть сильным за всех. Он улыбнулся. Мама всё ещё была опечалена. Но в её груди, где-то глубоко, поселилась надежда. Они справятся. Вместе. Вот продолжение — Оуэн в режиме выживания, его повседневная рутина, и взгляд Дэвида, который он никак не может игнорировать:

***

Оуэн нашёл подработку в фастфуде. Смены были вечерними, иногда до поздней ночи. Он возвращался домой уставшим, с запахом фритюра в волосах, но без жалоб. Это была не та работа, о которой он мечтал, но она приносила деньги, а значит, мама могла не волноваться за счета. Утром он учился. Днём ходил на хоккей. Вечерами работал. А между этим — помогал маме. Он делал все необходимые процедуры, которые назначил врач: перевязки, уколы, упражнения. Каждый вечер он садился рядом с ней и уговаривал попробовать встать, хотя бы на пару секунд. — Я боюсь, — признавалась она, глядя на свои ноги. — Я рядом, — отвечал он. — Я не дам тебе упасть. И она пыталась. Сначала на несколько секунд, потом — на минуту. С каждым разом всё чуть дольше. Оуэн видел, как ей тяжело, но он знал — она не сдастся. Такой он её помнил всегда. Но были и другие моменты. Он начал замечать взгляд Дэвида. Тот смотрел на него чаще, чем раньше, и в этом взгляде не было прежней насмешки. Оуэн не понимал, что это значило. Он не хотел понимать. Это бесило его. «Чего он хочет? — думал он, чувствуя на себе его взгляд. — Что ему теперь надо?» Каждый раз, когда Дэвид смотрел на него, Оуэн внутренне напрягался. Он ждал подвоха. Ждал, когда тот снова начнёт цепляться. Но Дэвид молчал. Просто смотрел. И это было хуже, чем его колкости. Потому что Оуэн не знал, что с этим делать. — Может, он просто смотрит, как ты устаёшь, — сказала Эмма однажды, заметив его раздражение. — Ага, — усмехнулся Оуэн. — Чтобы потом использовать это против меня.

***

Дэвид не понимал, что с ним происходит. Каждый раз, когда он видел Оуэна, внутри него что-то сжималось. Его взгляд находил Оуэна автоматически, и он уже не мог это контролировать. Он замечал его уставшие глаза, его резкие движения, его напряжённые плечи. Он видел, как тот сильнее обычного сжимает клюшку, как хмурится, думая о чём-то своём. Это было неправильно. Всё это было неправильно. «Я же не мог в него влюбиться, — пронеслось в голове, и он тут же отогнал эту мысль, как самую страшную. — Это бред. Он парень. Я никогда… я вообще о таком никогда не думал» Он должен был ненавидеть его. Должен был радоваться его усталости. Но вместо этого он чувствовал что-то, что не укладывалось в голове. — Ты сам не свой в последнее время, — заметил Гэри, когда они шли с тренировки. — С тобой всё нормально? — Да, — резко ответил Дэвид. — Всё нормально. Но это была ложь. Ночью он лежал в кровати и смотрел в потолок, прокручивая в голове всё, что произошло за последние месяцы. Слова Оуэна, его взгляд, его слёзы, его голос. И в груди разливалось что-то тёплое и пугающее одновременно.  «Это просто какое-то помутнение, — убеждал он себя. — Летом мы не будем видеться, и всё пройдёт. Это просто… сезонное. Или усталость. Или я слишком много о нём думаю». Но он знал, что это не так. И это пугало его больше, чем любая ненависть. «Лето всё исправит», — повторял он про себя, закрывая глаза. Но даже в темноте он всё ещё видел зелёные глаза, смотрящие на него с вызовом, и чувствовал, как внутри него постепенно вырастает что-то новое. Что-то, что не исчезнет за лето.