Чисто ради экономии

Запах талька и сухого дерева въелся в кожу Чан Ха Ри задолго до того, как она оказалась в этой глуши. В провинциальном тире на окраине тихой префектуры пахло иначе, чем в Сеуле — здесь не было амбиций, только пыль, въевшаяся в линолеум, и тусклый свет люминесцентных ламп, которые монотонно гудели под потолком. Ха Ри стояла у рубежа, скрестив руки на груди. Её левое плечо привычно поднывало к дождю — старая травма, помноженная на три года профессионального износа и два года глухого психологического блока, напоминала о себе каждую сырую субботу. — Локоть выше, Мин Су. И не задерживай дыхание на выдохе, — её голос прозвучал суше, чем ей хотелось бы. Маленький Мин Су, тринадцатилетний мальчишка в мешковатом спортивном костюме, смешно сопел. Его пальцы в кожаной перчатке заметно дрожали, удерживая тетиву блочного лука. Для его возраста оружие было тяжелым, но парень упорно отказывался от облегченных детских моделей. Он хотел быть как Ха Ри. Он видел её старые вырезки из спортивных газет, где она, еще школьница, уверенно держала золото на региональных турнирах. Мин Су шумно втянул воздух носом, замер и отпустил тетиву. Хлопок. Громкий, резкий, сухой звук разорвал тишину зала. Из-за излишнего напряжения пальцы Мин Су соскользнули, лук вырвался из рук и с грохотом полетел на деревянный настил пола. Стрела ушла далеко вправо, с треском вонзившись в пластиковый плинтус. Ха Ри не шевельнулась, но внутри неё словно лопнула натянутая струна. Звук удара дерева о пол срезонировал в ушах, мгновенно превращаясь в грохот выбиваемой двери. Перед глазами на долю секунды вспыхнул залитый кровью коридор школы Хёсан. Воздух в легких стал плотным, как цемент. Пальцы левой руки судорожно сжались в кулак, и она отчетливо почувствовала, как крупная, неуправляемая дрожь бьет по предплечью. Психосоматика. Её личный ад, который возвращался каждый раз, когда мир вокруг становился слишком громким. — Простите, тренер Чан! Я случайно, оно само выскользнуло, — Мин Су испуганно округлил глаза, поспешно поднимая лук с пола. — Я не хотел... Ха Ри сделала глубокий вдох через нос, заставляя себя удерживать лицо. Лицо тренера. Лицо выжившей. Ей потребовалось долгие пять секунд, чтобы унять тремор и разжать кулаки. — Если ты еще раз уронишь инвентарь, Мин Су, ты будешь три недели мыть мишени, — спокойно, но жестко произнесла она. — На сегодня закончили. Собирай стрелы и иди домой. Твоя стойка никуда не годится, дома отрабатывай перед зеркалом. Мальчишка поспешно закивал, явно обрадованный тем, что его не выставили за дверь прямо сейчас. Он принялся суетливо собирать раскиданное снаряжение, стараясь не смотреть на строгое лицо наставницы. Ха Ри отвернулась к окну, за которым медленно сгущались серые сумерки. Дождь все-таки начинался, мелкий и занудный. Шаги за спиной раздались слишком вовремя. Это были не легкие шаги подростка. Тяжелая, уверенная поступь дорогой кожаной обуви. Ха Ри не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто пришел. В этой глуши только один человек носил туфли стоимостью в её трехмесячную зарплату. — Прекрасный подход к детям, Чан Ха Ри. Дисциплина — это то, чего так не хватает современной молодежи, — Ким До Юн, чиновник из Министерства спорта, вошел в зал, не снимая пальто. На его лице играла та самая вежливая, пустая улыбка, которую Ха Ри научилась ненавидеть еще в больничном распределителе здесь пять лет назад. — Рабочий день окончен, господин Ким, — Ха Ри повернулась, убирая руки в карманы спортивной куртки, чтобы скрыть пальцы, которые все еще слегка подрагивали. — Мой ответ прежний. Я не подпишу контракт. До Юн вздохнул, качая головой с наигранным сочувствием. Он подошел ближе, остановившись у огневого рубежа, и посмотрел на мишени в дальнем конце зала. — Послушай, Ха Ри. Пять лет — это большой срок. Мир изменился. Страна восстановилась. Людям нужны герои, понимаешь? Девочка из Хёсана, которая прошла через ад, потеряла... — он на секунду запнулся, подбирая слова, — потеряла близких, но вернулась в спорт ради чести флага. Это же готовая история для медиа. Спонсоры выстраиваются в очередь. Национальная сборная ждет тебя. Всего один твой подпись на контракте, и ты забудешь про этот пыльный подвал. Ты будешь тренироваться на лучших базах Сеула. — Мои руки больше не держат лук на весу дольше тридцати секунд, — отрезала Ха Ри. Её голос был холодным, как лед. — Какой из меня стрелок для сборной? — Это психологическое, дорогая моя. Лучшие терапевты Сеула поработают с тобой пару месяцев, и все пройдет. Главное — картинка. Нам нужно твое имя. Стране нужен символ стойкости, — До Юн достал из внутреннего кармана дорогую ручку и плотную папку с документами, аккуратно положив их на судейский столик. — Просто подумай об этом. Прессинг со стороны прессы будет расти, если ты продолжишь скрываться здесь. Рано или поздно журналисты раскопают этот адрес. Зачем тебе скандалы? Уходи красиво. Как триумфатор. — Я не продаюсь, господин Ким. И мои воспоминания — тоже, — Ха Ри сделала шаг назад, давая понять, что разговор окончен. — Пожалуйста, покиньте помещение. Мне нужно закрыть тир. До Юн медленно сузил глаза. Напускное дружелюбие на секунду сползло с его лица, обнажая холодный расчет чиновника, привыкшего получать свое. Он молча забрал папку и ручку, аккуратно убрал их назад в карман и поправил лацканы пальто. — Ты упряма, Ха Ри. Совсем как твой отец, — тихо произнес он, и это упоминание заставило сердце Ха Ри пропустить удар. — Но упрямство не оплачивает счета и не лечит голову. Я дам тебе время до конца недели. Подумай. Сеул ждет тебя, так или иначе. Он повернулся и зашагал к выходу. Дверь тира закрылась за ним с сухим, глухим щелчком. В зале повисла тяжелая, звенящая тишина. Мин Су уже давно ушел, незаметно выскользнув через черный ход во время разговора взрослых. Ха Ри осталась одна. Она медленно подошла к огневому рубежу, подняла брошенный мальчишкой лук и провела пальцами по тетиве. Рука снова начала мелко дрожать. Пытаясь унять внутренний холод, она закрыла глаза, но вместо темноты увидела серые стены школьного спортзала и бесконечный, непрекращающийся дождь. Она методично собрала оставшиеся стрелы, выключила гудящие лампы одну за другой и заперла тяжелую железную дверь на замок. Впереди были длинные выходные, которые ей абсолютно нечем было заполнить, кроме собственных мыслей. Жужжание татуировочной машинки въедалось в барабанные перепонки, заглушая тяжелые гитарные рифы из колонок под потолком. Пак Ми Джин сидела, согнувшись в три погибели над чужой лопаткой, и методично вбивала черный пигмент под кожу очередного клиента. В салоне пахло мылом «Грин Соап», жженым пластиком от барьерной защиты и застоявшимся ментоловым дымом, который тянуло из приоткрытого окна. Пальцы Ми Джин, затянутые в черные нитриловые перчатки, держали тяжелый ротор уверенно, но внутри неё все равно клокотала глухая, привычная злость. ПТСР не лечится временем. Оно просто прячется за неоновыми вывесками Хондэ и сложными контурами на чужих телах. — Ми Джин, заканчивай на сегодня. У тебя пальцы уже как деревянные, — Босс, грузный мужчина с полностью забитой шеей и лицом уставшего бульдога, оторвался от своего планшета. Он редко хвалил, еще реже сочувствовал, но Ми Джин он знал как свои пять пальцев. Знал, когда её нужно просто выгнать на воздух, пока она не испортила кожу клиенту. — На сегодня все. Контур готов, тени добьем через две недели, когда заживет. Мазать крем, пленку не сдирать. Свободен, — Ми Джин стянула перчатки, швырнула их в бак для медицинских отходов и потянулась к пачке сигарет, лежащей на подоконнике. Босс проводил парня взглядом, дождался, пока хлопнет входная дверь, и повернулся к Ми Джин. Он молча протянул ей зажигалку, глядя на то, как упрямо сжаты её губы. Ми Джин сделала глубокую затяжку, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна. За стеклом Сеул задыхался в вечерних пробках под аккомпанемент мелкого дождя. — Твои кошмары снова стали громче? — тихо спросил Босс, забирая у неё зажигалку. — Ты третью ночь подряд остаешься в студии до рассвета. Либо ты когда-нибудь сожжешь мне проводку своим кофепейнтом, либо свалишься с истощением. Иди домой. — Дома скучно. Там стены давят, — буркнула Ми Джин, выпускастая струю дыма на улицу. — Ладно, я пойду. Все равно нужно было зайти в круглосуточный. Она накинула свою старую, потертую оверсайз-куртку, которая пахла табаком и антисептиком, и вышла на улицу. Дождь мгновенно осел на её коротких, слегка растрепанных волосах. Ми Джин шла по многолюдной улице, намеренно задевая плечами прохожих. Ей нужно было чувствовать, что вокруг есть люди, что этот мир живой, даже если её собственный давно застрял в школьных коридорах Хёсана. Она свернула к круглосуточной кофейне, чтобы переждать самый сильный порыв ветра, и застыла у стеклянных дверей. Прямо перед ней, у стойки выдачи, стояла Со Хе Рён. Бывшая одноклассница, которая в школе вечно хвостиком ходила за На Ён и Чи Мин, теперь выглядела вызывающе благополучно: дорогое бежевое пальто, идеальная укладка, на руке — кольцо с крупным камнем. Она смеялась, что-то обсуждая по телефону, пока бариста передавал ей стакан с латте. Ми Джин почувствовала, как к горлу подкатил липкий ком тошноты. Хе Рён всегда была ведомой, но после спасения из Хёсана сделала все, чтобы стереть прошлое из памяти. Она не ходила на суды, не общалась с выжившими и напрочь игнорировала любые упоминания о тех, кого они оставили там. Хе Рён повернулась к выходу и наткнулась взглядом на Ми Джин. На секунду на её лице промелькнула паника — та самая, трусливая, из школьных коридоров, когда они прятались от монстров. Но уже через мгновение она натянула свою глянцевую улыбку. — Ми Джин! Надо же, какая встреча! Сколько лет прошло? Пять? — Хе Рён сделала шаг навстречу, словно они были близкими подругами, но подходить вплотную побоялась. От Ми Джин слишком явно веяло бунтом и дешевым табаком. — Ты совсем не изменилась. Все такая же... в своем репертуаре. А я вот замуж выхожу в следующем месяце. Представляешь? Нашли отличный дом в Каннаме. Наконец-то нормальная, спокойная жизнь без всего этого кошмара. Ми Джин молча смотрела на неё, засунув руки глубоко в карманы куртки. Ей хотелось схватить Хе Рён за воротник этого дорогого пальто и встряхнуть так, чтобы вся эта напускная спесь слетела, обнажив ту самую испуганную девчонку из школьного актового зала. — Рада за тебя, Хе Рён, — процедила Ми Джин сквозь зубы. Её голос звучал опасно тихо. — Свадьба — это здорово. Главное, проверь, чтобы среди гостей не было мертвецов. И Чи Мин с На Ён пригласить не забудь. А то испортят тебе всё торжество в Каннаме. Улыбка Хе Рён мгновенно померкла. Она побледнела, судорожно перехватила стакан с кофе и сделала шаг назад, словно Ми Джин сама была зараженной. Имена погибших подруг ударили по ней, мгновенно разрушая хрупкую иллюзию «новой идеальной жизни». — Ты невыносима, Пак Ми Джин. Ты так и осталась злобной и ненормальной. Жизнь идет вперед, все уже всё забыли, а ты просто хочешь дальше копаться в грязи, — Хе Рён резко развернулась и почти выбежала из кофейни, каблуки её туфель яростно застучали по мокрому асфальту. Ми Джин посмотрела ей вслед, чувствуя, как внутри все горит от ярости и бессилия. Её тошнило от этого города, от этих людей, которые притворялись, что трагедии не было. Ей не нужен был кофе. Ей нужно было что-то покрепче, чтобы заглушить этот чертов шум в голове. Она развернулась в противоположную сторону и быстро зашагала вглубь темных переулков, где неоновые вывески ночных баров обещали хотя бы временное забытье. Подвальный бар встретил Ми Джин полумраком, густым запахом хмеля и мерным гулом допотопного холодильника за стойкой. Здесь не было пафоса дорогих заведений Каннама — только потертая кожа диванов, низкие потолки и неоновая вывеска с лениво мигающей буквой «B», которая отбрасывала грязные бордовые тени на деревянный настил. Ми Джин заняла самый дальний угловой столик, спиной к стене, откуда идеально просматривался единственный вход. Старая, намертво въевшаяся в подкорку привычка. — Еще один двойной виски. Безо льда, — бросила она лениво подошедшему бармену, даже не взглянув на него. Пальцы Ми Джин привычно крутили полупустую пачку сигарет. Внутри все еще клокотала злость после встречи с Хе Рён, смешанная с тягучим, липким одиночеством. Сеул казался ей огромным, сытым чудовищем, которое переварило трагедию Хёсана и выплюнуло выживших на обочину, заставив притворяться нормальными. Она сделала глубокий глоток, обжигая горло, и прикрыла глаза, пытаясь вытравить из мыслей лица погибших друзей. Колокольчик над входной дверью звякнул, впуская внутрь сырой воздух улицы и тяжелый запах дождя. Ми Джин автоматически подняла взгляд. На пороге стояла девушка в темной спортивной куртке с капюшоном, с которого крупными каплями стекала вода. Она на секунду замерла, оглядывая зал точно таким же цепким, сканирующим взглядом, каким пользовалась сама Ми Джин. Когда незнакомка стянула капюшон, смахивая мокрые пряди волос со лба, Ми Джин едва не подавилась воздухом. Это была Чан Ха Ри. Она выглядела взрослее, черты лица стали острее, а в глазах застыла та самая холодная, глухая замкнутость, которую Ми Джин помнила по последним дням в распределительном лагере. Ха Ри медленно пошла к стойке, но её взгляд зацепился за угловой столик. Они замерли, глядя друг на друга сквозь полумрак и сигаретный дым. Время словно споткнулось. Пять лет разлуки, сотни неотвеченных звонков и глухое молчание разбились вдребезги об этот случайный зрительный контакт. Ми Джин не улыбнулась. Она просто молча отодвинула ногой тяжелый стул напротив себя и кивнула. Ха Ри помедлила секунду, перехватила поудобнее ремень своей спортивной сумки и уверенно зашагала к её столику. Она села, не снимая мокрой куртки, и положила руки на стол. Ми Джин тут же заметила, как сильно, почти судорожно, подрагивают длинные пальцы бывшей лучшей лучницы школы. — Не думала встретить тебя в таком месте, Пак Ми Джин, — голос Ха Ри звучал тише и глуше, чем в школьные годы. В нем больше не было той звонкой уверенности капитана сборной. — А я не думала, что ты вообще бываешь в Сеуле, Чан Ха Ри, — Ми Джин пододвинула к ней свой стакан с виски. — Пей. Выглядишь так, будто только что снова бежала через школьный двор. Ха Ри посмотрела на стакан, затем на Ми Джин. Без лишних слов она взяла тяжелое стекло и сделала крупный глоток, даже не поморщившись. Ми Джин заметила, как на секунду расслабились плечи девушки, хотя тремор в пальцах так и не исчез. — Чиновники из Министерства, — коротко пояснила Ха Ри, возвращая стакан на место. — Душат контрактами. Хотят сделать из меня красивую картинку для газет. «Выжившая героиня Хёсана». Тошнит от них. — Понимаю. Я сегодня встретила Хе Рён. Она выходит замуж в Каннаме и делает вид, что у неё амнезия, — Ми Джин горько усмехнулась, доставая сигарету. — Мы для этого мира либо сумасшедшие, либо товар. Нормальными нас никто не считает. — Потому что они не знают, каково это — просыпаться каждую ночь от крика, — тихо произнес Ха Ри, глядя куда-то сквозь Ми Джин. — Мои ученики в тире роняют луки, а я вижу... вижу брата. Руки не слушают. Я ушла из спорта, Ми Джин. Физически здорова, а стрелять не могу. Ми Джин молча затянулась, разглядывая Ха Ри. В этой ледяной, гордой девушке сейчас было столько же боли, сколько и в ней самой. Две сломанные детали от одной большой катастрофы. — Знаешь, что самое паршивое? — Ми Джин опустила глаза на свои руки, покрытые татуировками. — Цены на аренду в этом гребаном городе. Мой Босс платит нормально, но отдавать половину заработка за конуру, где стены давят на мозги — это грабеж. Ха Ри подняла на неё тяжелый взгляд. Её пальцы на секунду перестали дрожать, намертво вцепившись в край стола. — Я ищу жилье в Сеуле. Поближе к базам, если все-таки решусь на терапию. И подальше от своей провинции, — Ха Ри сделала паузу, словно взвешивая каждое слово. — В двухкомнатной квартире счета делятся пополам. Чисто ради экономии. Ми Джин замерла с сигаретой у губ. Идея была безумной, импульсивной и абсолютно нелогичной для двух настолько разных людей. Но в то же время это было единственное правильное решение. Никто, кроме выживших, не смог бы вытерпеть их кошмары. — Чистом ради экономии, — повторила Ми Джин, выпуская дым в потолок и протягивая руку через стол. — Договорились, Чан Ха Ри. Ха Ри протянула свою руку в ответ. Её ладонь была мокрой от дождя и холодной, но хватка оказалась крепкой. За окном бара продолжал шуметь ночной, чужой Сеул, но за их столиком впервые за пять лет наступила тишина.