Глава 1. Новоприбывший
29 июня 2026 г., 20:39
Март 1945 года
Четыре часа утра. Ветхий барак. Грубый женский голос, будто гвоздь, вгрызается в уши. Веки вздрагивают, сбивая пелену сна. В мутной голове снова проносится серое: «опять». Через мгновение разражается копошение. Такие же челяди, как он, бредут на зов, треща костями, скуля и грязно харкая. Он глубоко вздыхает. В висках вновь отдаёт эхом: «опять». Наскребая горстку сил, Марк садится на грязном, истоптанном сене. Перед глазами плывет — как обычно. Желудок присасывается к позвоночнику, и тело начинает ломить, будто по нему вчера прошелся целый пехотный полк. Всё как обычно. И это радует: могло стать хуже. В этом месте обычно становится только хуже. С трудом поднимаясь, Марк направляется к выходу. Барак почти пустеет. Те, кто может уйти, уходят. Те, кто не может подняться, ползут, впиваясь ногтями в землю, пропитанную кровью и мочой. Ползут, раздираемые жаждой жить. Никто им не помогает. Всем ясно как белый день: их шансы крайне малы. Некоторые пленные осознанно разбредаются по углам: прячутся. Глупо верят, что эсэсовцы не найдут. А те найдут. И в живых вряд ли не оставят. Есть и такие, что продолжают лежать. Они не дрогнут, когда за ними придут. Они мертвы. Спокойно переступая через несколько трупов, Марк выходит во двор. Пасмурно. Жгучий ветер бьет в лицо. Щурясь, он оглядывается. Перед ним разворачивается территория, орошенная слезами, потом и отчаянными воплями. Территория, называемая концлагерем. Лагерь располагается у густого леса и представляет собой большой прямоугольник. По всему периметру он огораживается колючей проволокой. По ней идет электроток. По углам стоят вышки, с которых осуществляется надзор и стрельба. Ночью на них зажигаются большие огни. Всего в лагере восемь бараков для пленных: четыре барака высятся вдоль одного забора, четыре — вдоль другого, что напротив. В двух постройках, находящихся подле входа, размещаются женщины, в остальных — мужчины. Туалет для всех один, находится в глубине лагеря. Неподалеку от него стоят крематорий и душ. Вход на территорию осуществляется через массивные железные ворота. У ворот — дом охраны и вольеры для служебных собак. Собаки кровожадные, «набитые», наученные загрызать до смерти при первой команде. Атмосфера гнетущая. Новичков страшат здешние виды. Новичков, но не таких тертых калачей, как он. После изучение обстановки Марк переводит взгляд на заключенных. Всего в лагере их порядка семисот. Все короткостриженные (за редким исключением), худые и бледные, пустые и беспомощные, как покойники. На теле — грязная полосатая одежда, на ногах — колодки. При выходе во двор они разбиваются на группы и становятся близ своего барака. Численность одного такого скопления составляет примерно восемьдесят человек. Марк, ступая на цементный пол, направляется к «своим». Как только он подходит, «мертвецы» расступаются. Одни боязливо озираются на него, другие — обдают презрением, третьи — демонстративно отворачиваются. Его это нисколько не изумляет. Не обращая ни на кого внимания, он размещается в первой линии. Истекает пара минут — и начинается аппель — проверка. Старшие по баракам — полячки. Каждое утро они считают, сколько живых, сколько больных, сколько мертвых. Больных и мертвых выносят и складывают у барака, чтобы все были налицо. Если одного человека вдруг не хватит, то весь лагерь будет стоять, пока его не найдут. Сыро и прохладно. Руки замерзают. Некоторые пленники пытаются незаметно растереть их, спрятать под мышки. Марк в который раз наблюдает за тем, как полячка бьет их плеткой по ногам и пронзительно кричит по-польски. Требует, чтобы вытянулись по струнке. При перекличке не называют ни имен, ни фамилий, ни отчеств. Замена им — индивидуальные номера. Их накалывают каждому заключенному при попадании в концлагерь. Под конец проверки Марк задирает рукав, обнажая предплечье. В нужный момент он поднимает руку и показывает полячке пять выцветших цифр — 40372. Сообщает — «в строю». Проходит часа два. Аппель завершается приходом немки-аузерки, иначе говоря фашистки-надзирательницы. Она собирает сведения со всех бараков и относит в дом охраны. Как только дверь штаба захлопывается, Марк по обыкновению отмечает, как толпа начинает «бурлить». Воздух вокруг него насыщается негодованием: вот-вот придут эсэсовцы и погонят работать. Сохраняя спокойствие, он поднимает глаза на хмурое небо и вглядывается в него до тех пор, пока не ловит гул. Моторы ревут. Кто-то сюда едет. Толпа затихает по мере того, как звук нарастает. Спустя пять минут железные ворота вздрагивают и отворяются. Эсэсовцы гонят новую партию военнопленных. Овчарки грозно рычат, вгрызаясь в камуфляжную форму. Измученные дорогой парни спотыкаются на ровном месте, падают, поднимаются обратно. В их глазах читаются животный страх и безысходность. Марк окидывает их бесстрастным взглядом — и вдруг его внимание привлекает один силуэт. Он значительно отличается от остальных. Молодой. Бритый. С шрамом на пол лица. Серые овальные глаза дерзкие, горят синим пламенем. Ни ужасом, ни растерянностью от него не веет. Сразу видно — силён духом. Эта энергетика… Марк мрачнеет. Подавляя выплывающие мысли, он отворачивается. Вскоре военнопленных уводят в душ, где их разденут, постригут и прономеруют. После этого, ближе к ночи, рассортируют по баракам. Мимолетно размышляя над этим, Марк надеется, что тот парень к нему не попадет. Когда разбираются с новоприбывшими, берутся за них. Как и всегда, сначала им раздают так называемое кофе — по пол-литра коричневой воды, а там — отправляют на работу. На работу ведут, как на парад: немцы с двух сторон командуют: «Links! Links!». И перед воротами оркестр исполняет марш. Оркестр также состоит из узников. Те играют на барабане, скрипке и контрабасе. Заключенные работают в разных местах — кто на швейной фабрике, кто на полях, кто во дворе. Сегодня его группу загоняют рыть окопы. Где-то в полдень привозят баланду из брюквы и воды. Дают по пол-литра — и снова сталкивают вниз, в траншею. И до позднего вечера раздается одно и то же: «Arbeiten!», «Arbeiten!», «Arbeiten!». И почти всегда к этому восклицанию прибавляется треск хлыста. Уводя обратно в лагерь, немцы также принуждают их идти маршем. Сил нет, руки и ноги немеют, но идти надо. Если кто-то выбивается из строя, то крупно получает. Нередко эсэсовцы забивают выбившихся до смерти. Марк насчитывает как минимум восемнадцать таких случаев за время своего пребывания в здешнем месте. В лагере разворачивается вечерняя аппель, которая, как и утренняя, длится не менее двух часов. Уже после проверки всех распускают по мрачным баракам. Марк по старой привычке идет последним. Шея забивается. Натруженные руки с потрескавшимися пальцами перестают сгибаться. Механически переставляя ноги, он подступает к своему лошадиному стойлу. В бараке их всего шесть. Его — второе слева. Оказываясь на пороге, Марк осматривается. Сначала он застает одиннадцать парней, которые сидят по кругу на заплесневелой соломе. Затем — два дырявых байковых одеяла. И уже потом на глаза попадается одинокая черная фигура, что скручивается в дальнем правом углу. Эта фигура… Марк досадливо хмурится: это он. Это тот самый парень. Несомненно. Испуская тяжкий вздох, он проходит и усаживается в дальнем левом углу. В голове стоит одно: «сказочное везение!». Взгляд вновь падает на сокамерников. Те переговариваются между собой, ожидая, когда будет подана «закуска». «Закуской» именуют хлеб. После проверки на каждое стойло выделяют по одной килограммовой буханке. И этот «кирпич» приходится делить между десятью, а то и пятнадцатью пленными. В их стойле дележкой занимается специально назначенный человек — шестнадцатилетний мальчишка с погонялом Хлебороб. Несмотря на возраст, подросток суров и вдумчив. Война выбивает из него всё ребячество. Марк видит, как Хлебороб сосредоточенно вертит буханку в руках и внезапно замирает. В следующее мгновение он исподлобья стреляет взглядом в новичка. — Эй, зелень. Ты с нами или как? Стойло затихает. Новичок не реагирует ни через пять секунд, ни через пятнадцать. Хлебороб не церемонится. Непринужденно пожимая плечами, он рвет хлеб на двенадцать кусочков. Кусочки разлетаются быстро. Некоторые даже не успевают коснуться земли. Марк же не спешит хватать. Знает: его кусок не заберут, сколько бы он там не лежал. Никто на это не отважится. Спокойно подбирая мякиш, Марк отщипывает от него по кусочку и кладет в рот. Хлеб рассчитывается и на вечер, и на утро. Хочешь — съешь половину сейчас, остальное оставь на завтра. Хочешь — съешь сразу всё. Он, как и многие другие, никогда не оставляет на «потом». Просто прикидывает, что «потом» уже может и не быть. Проходит некоторое время. Наступает отбой. Сокамерники начинают укладываться, а в правом углу продолжает густеть тишина. Марк бросает в ту сторону отрешенный взгляд. Судя по всему, новичок даже и не думает ложиться. Как сидит, сжимаясь в комок, так и будет сидеть. Вглядываясь в позу, Марк улавливает: это не испуг, не робость. Это протест. Глубокий, гневный, инстинктивный. Когда он опускает глаза, то обнаруживает бордовые пятна на рукавах. Понятно: уже битый. Видно, активно сопротивлялся при нумерации. Из этих деталей складывается картина будущего, и ее нельзя назвать приглядной. Парень непременно наживет себе проблем. И всё же эта энергетика… Марк надолго замирает в раздумье. Внезапный собачий лай выводит его из транса, и он, прислушиваясь, поднимается и движется к выходу из барака. Понятно одно: чтобы и дальше спокойно выживать, на парня необходимо закрыть глаз. Ночь обещает быть длинной.***
Когда небо озаряется и по земле расстилается мутный туман, всё начинается сначала. Воздух сотрясает возглас немки-аузерки — и барак оживает. Сутулые тени струятся к выходу. Марк, продирая глаза, следует за ними. Еще при подъеме он невольно подмечает, что новичок так и не покидает угол, даже не меняет положения. Он невозмутимо проходит мимо него. Невозмутимо выходит из стойла. Невозмутимо движется к выходу. И в последний момент останавливается. Ноги будто прилипают к земле. Рассеянно озирая окрестности, Марк скрипит зубами и разворачивается. Спустя пару мгновений он оказывается перед тем, кого поклялся не замечать. Филипп за всю ночь ни разу не смыкает глаз. Мозг ни на миг не перестает работать, производя скверные мысли. В его груди кипит свирепая ярость. Он зол на судьбу, на невезение, на самого себя — на всё. Мышцы челюсти болят от напряжения. Предплечье, на котором наколот номер, раскалывается. В желудке тянет. Одно желание непреодолимо жжет его грудь — исчезнуть, провалиться сквозь землю, чтобы никто не нашел, не потревожил. Концентрируясь на нем, Филипп не сразу улавливает, что к нему кто-то подходит. — Эй. Бесцветный голос вынуждает опомниться. Чистая русская речь — вероятно, кто-то из заключенных. Филипп, раздраженно хмурясь, не отвечает ни словом, ни жестом. Каждую клеточку тела пронизывает надежда, что при таком раскладе визитёр уберется восвояси. Но тот не убирается. Более того — грубо пинает по ноге. — Подъём и на выход. Филипп ощущает, как мускулы напружиниваются до предела. — Отсохни. — А, так ты жить заебался. Усёк, — доносится сверху сухая издёвка. В голове что-то щелкает. Филипп поднимает безумные глаза на собеседника. Собеседником оказывается молодой парень, одетый в старую полосатую форму. У него, как и у остальных пленников, торчат кости, кожа имеет болезненный серый цвет. Яркими отличительными чертами становятся коричневые кучерявые волосы, которые достают до бровей, и узкие карие глаза. Те наполняются каким-то могильным холодом. Под ними заседают темные круги. — Да кто ты, блять, вообще такой? Че возникаешь, а? Незнакомец в угрожающей манере склоняет голову вбок. Голос же продолжает оставаться спокойным, механическим. — В себя поверил? Еще одно слово, и узнаешь, кто я. Филипп поднимается с быстротой молнии. — Ну так давай, ублюдок, удиви меня. Оказываясь с парнем лицом к лицу, Марк сохраняет полную невозмутимость. Тело не переходит в режим боевой готовности. Пальцы рук в кулаки не сжимаются. Он не собирается «удивлять». С самого начала не собирался. Хотел лишь припугнуть, обязать прикусить язык. А тут вот как. Он окидывает новичка хмурым взглядом, тем самым упрекая за легкомыслие. — И? Че застыл? Зассал? Парень подходит к нему вплотную: стремится вывести из равновесия и навязать свою волю. Марк не двигается с места. Даже не думает об этом. Всем видом показывает: он здесь сила, он здесь авторитет. Всё как в животном мире. В этом месте только так. Внезапно звучит голос полячки. Значит, время на исходе. — А теперь слушай меня внимательно, — с жутким холодом начинает он, заглядывая в серые глаза. — Угомонись. Не нарывайся. Ни на кого. Засунь свою гордость куда поглубже. Ты не в том положении, чтобы рыпаться, уяснил? А сейчас на выход. Серые глаза вспыхивают еще сильнее. Рот искривляется. — Шуруй отсюда! Сам разберусь. Парень гордо отступает к углу. Марк прерывисто выдыхает. Разворачиваясь, он ядовито выплевывает: — Подонок. Вслед раскатисто рыкают: — Вали, я сказал! Марк выходит на улицу и встает в строй. В голове красным пламенем горит одна-единственная мысль: «И на кой черт я к нему пошел? Сдохнет — и к лучшему». «Сдохнет — и к лучшему»… Марк смыкает веки. Уши ловят смех и отзвуки шагов — сюда идут эсэсовцы. Пора настраиваться на рабочий день.
