Искра во тьме

      Сегодня их отводят на каменоломню. Дорога кажется бесконечной серой лентой, петляющей среди полей. Под конец тело уже наливается свинцом. Некоторые узники даже валятся с ног. Немцы подгоняют их, прикрикивая и замахиваясь кнутами. Марк наблюдает за этим из-под полуприкрытых век. Начало уже впечатляющее, а впереди еще целый день.       Весеннее солнце обжигает. Каменоломня встречает духотой. Пол затягивается пятнами запекшейся крови. Пыльные стены, иссеченные зубцами кирок, грозно нависают над головами. Звук шагов множится, искажается, превращаясь в шёпот или тяжёлый вздох, и уходит в глубину, теряясь среди обломанных колонн.       Строй прибивают к груде камней. Под ноги бросают ручные инструменты: лопаты, кирки, кувалды. Пленники вздыхает с облегчением: есть, чем работать. Иногда приходится ковыряться без инвентаря, голыми руками, немцам на потеху. Марк тянется за одной из лопат, когда боковым зрением застает странное шевеление. Поднимая голову, он обнаруживает колонну новичков. Они ступают на территорию вслед за ними. Немцы собирают их со всего лагеря и гонят заниматься бессмыслицей — таскать туда-сюда валуны. Типичная практика. Эсэсовцы питают к ней страстные чувства: она злит и раздражает заключенных, выбивает из них остатки светлого, положительного.       Невзначай пробегая взглядом по свежевыбритым макушкам, Марк дергает бровями: он там. Та зелень, что сегодня задирала перед ним хвост, в строю. Тащится, хромая на правую ногу. Видимо, его нашли, а там — вместо того, чтобы убить, отстегали и вытащили на цементный пол. И даже после такой встряски во всей его фигуре продолжает прослеживаться горячая готовность к бою. Марк еле заметно качает головой: хорошим это не кончится.       Вскоре эта горячность вырывается наружу. В течение первой половины дня новичок дважды влезает в драку, а перед обеденным перерывом даже нарывается на немца. Тот дергает его за шиворот, а он вместо того, чтобы встать смирно, вырывается из хватки. Это становится последней каплей терпения. Эсэсовец сердито гаркает басом и начинает швырять парня в сторону концлагеря. Остальным заключенным сразу становится ясно: новичку светит расстрел. Марк провожает его силуэт немигающим взглядом. Как и предполагалось, всё кончилось плохо.       Рабочий день подходит к концу. Строй возвращается назад. Когда Марк входит в ворота, всем нутром чувствует неладное. «Покойники», находящиеся в глубине лагеря, беспокойно колыхаются. Вдруг с левой стороны доносится шум. Он поворачивает голову и зрит то, что не ожидал узреть.       Парня оставляют в живых. По всей видимости, эсэсовцы прикидывают, что расстрел новичка-бунтаря — это банальное и скучное действо. Вместо этого они решают выпотрошить из него непокорность. Причем особо изощренным способом.       Парня сажают на цепь и привязывают к воротам. Руки заводят за спину и крепко связывают. На глазах затягивают повязку, а в рот суют тряпичный кляп. Одежда насыщается пылью, потом и кровью. Всё это складывается в одну картину под названием «Настёганный бойцовый пёс». На этом немцы не останавливаются: пристегивают к воротам трёх овчарок. Располагают их таким образом, чтобы они могли ходить около парня, но не дотрагиваться до него. Собакам это приходится не по душе. Они скулят, клацают зубами, лают, брызжа слюной. Новичок всякий раз вздрагивает всем телом, когда когти полосуют землю рядом с ним.       Прибывший строй выдерживает паузу, косясь на происходящее. Иной раз проскальзывают смешки. Марк не находит это смешным или постыдным. Он рассуждает лишь о том, что новичку необычайно повезло. Не окажись немцы в воодушевленном настроении, застрелили бы его, непременно.       Ночь. Лес, сотрясаемый порывами ветра, стонет и шелестит. Вещая кукушка отсчитывает годы мира. Звучит приказ — и угловатые тени из последних сил расползаются под ветхие крыши. Расползаются все, за исключением одной. Дисциплинарные меры продолжают к ней применяться.       Марк, следуя примеру сокамерников, просачивается в стойло. Усаживаясь в излюбленный угол, он опирается спиной о стену и запрокидывает голову. Поднимаются вечерние разговоры. Хлеборобу передают хлеб, состоящий из отрубей, целлюлозы и соломы. Марк отслеживает, как он оглядывает присутствующих и выдыхает себе под нос:       — Двенадцать.       Не шевеля и пальцем, Марк невозмутимо поправляет:       — Тринадцать.       Заключенные обращают на него пристальные взоры. В один миг разражается атмосфера враждебности, которая возникает всякий раз, стоит ему подать голос. Он не принимает ее во внимание. В конечном итоге парни переглядываются между собой и покоряются. Перечить никто не решается: каждый понимает — себе дороже.       Хлеб делят. Марк уверенно присваивает себе два куска. Сокамерники в последний раз окидывают его сверлящими взглядами, после чего отворачиваются и принимаются за свои крошки. Воцаряется давящее молчание.       В десять часов звучит отбой. Барак потихоньку засыпает. В это время Марк обычно удаляется к выходу, однако на сей раз остается сидеть в углу. Свой хлеб — горбушку — он давно съедает. Второй кусок — мякоть — продолжает хранить. Он ждёт, когда его владельца отпустят. По примерным расчетам, это должно состояться в глубокой ночи.       Отстукивая однообразный ритм по колодкам, Марк иронично щурится: сейчас он помогает тому, кто поутру покрывал его бранью и гнал в шею. Занимательно. В процессе размышления над этим он не замечает, как обособляется от окружающего мира. В какой-то момент в разум закрадываются воспоминания. Те воспоминания, от которых он ранее отбивался. Обессилено опуская веки, он сдаёт позиции — и чернь обволакивает его душу.       Новичок задирист, храбр и прыток. От него исходит мощная энергия. Этим он напоминает ему одного человека. Тот так же, как и парень, умудрялся с полуоборота навлекать на себя неприятности. Таким же сорванцом и бойцом был.       Был.       В груди что-то болезненно сжимается. Очередной вдох застревает в гортани. Марк медленно проводит ладонью по лицу.       С того дня проходит месяц. Уже месяц…       Внезапно у входа в стойло раздаются нетвердые шаги. На пороге появляется тот самый новичок. Содрогаясь то ли от холода, то ли от боли, он плетётся и падает в свой угол. Его одежда сильно пачкается, местами даже рвётся. Колодки натирают ноги. На синеватых запястьях заседают следы от веревки. Краешки губ и сами губы в крови. В теле перестает проглядываться прежняя живость. Боевой запал значительно снижается. Снижается, но не сходит на «нет». Этого стоило ожидать.       Марк, выдерживая паузу, протягивает парню кусочек хлеба. Тот поднимает на него утомлённые глаза. Секунду спустя его лицо искажается недовольной гримасой. Он отворачивается и бубнит себе под нос. Что бубнит — не разобрать, но явно что-то дурное. Марк на пару мгновений замирает в недоумении. Реакция непонятна. Парень не любит, когда к нему проявляют жалость? Или припоминает утреннюю стычку? Во всяком случае, он больше не собирается величать себя хранителем.       Поднимаясь и следуя к выходу из барака, Марк с напускным безразличием закидывает хлеб новичку на колени. Парень в ответ не препирается. Или же не успевает это сделать: к тому времени он уже заворачивает за угол. Делая пару шагов, Марк поднимает глаза и находит в крыше большую дыру. В ней, как в сверкающем озере, плавает полная жёлтая луна. Скоро восход.       Наутро Марк обнаруживает, что хлеб пропадает. В груди даже пробуждается любопытство: крысы утаскивают или парень всё-таки затыкает свою гордыню? Он придерживается второго варианта: всё же многодневная голодовка должна давать о себе знать.

***

      Филипп просыпается с невероятной тяжестью во всем теле. Глаза щиплет, уголки губ будто в огне, в горле першит. Сил не прибавляется. Во двор он вылезает, изредка примыкая к стене, чтобы перевести дух. При этом он всем видом показывает, что останавливается, потому что не хочет идти, а не потому, что не может.       На аппели выясняется, что его строй остается трудиться в лагере. Одну часть людей определяют красить четырехметровый забор, другую — подметать цементный пол, третью — чистить собачьи вольеры, а четвертую — разбираться с туалетом. Филипп делает вид, что раздражается, когда его посылают мести пол, но на самом деле довольствуется этим. Он не может себе представить, как бы в таком состоянии управлялся с иной работой.       Время тянется бесконечно долго. Перед глазами мелькает одно и то же: комья грязи, камни, зубы, черно-белые лоскуты, вороньи перья, собачья шерсть, человеческие кости. Метла мерзко шуршит, и этот шорох довольно скоро начинает раздражать слух.       Когда руки почти отнимаются, наступает перерыв. Еще в начале перерыва к нему подсаживается мужичок, который представляется Балагуром. Филипп догадывается, почему именно так его прозывают узники. Вскоре предположения подтверждаются: дядя оказывается любителем поговорить.       От Балагура он узнает о своем прозвище. Теперь в здешних кругах его именуют Волком. Связывают эту кличку с вчерашней историей. Балагур с задорной усмешкой озвучивает сочиненную народом формулу: «бунтарь + собачья цепь = волк». Филипп морщится от раздражения, но не высказывается: не видит смысла. Уже ничего не изменить. «Волк» так «Волк».       Выдают гадкую похлёбку. Балагур вместо того, чтобы приступать к трапезе, продолжает забивать голову всякой ерундой. Такое положение дел быстро надоедает. В итоге Филипп закрывает на мужичка глаза и начинает заниматься своими делами и мыслями. Так продолжается до тех пор, пока на горизонте не мелькает знакомый силуэт.       — Слушай, — начинает он, чуть морщась от боли в губах. Мужичок разом замолкает и расплывается в кривой широченной улыбке: видимо, радуется тому, что с ним, наконец, заговорили. — А вон тот парень… Видишь? Возле барака стоит. У него еще одежда в серой краске. Вот кто он?       — Который? А! Ты о Сове? Что, уже посчастливилось пересечься с ним?       Балагур лукаво прищуривается. Филипп нервно передергивает плечами и отворачивается.       — Да так. Повздорили чутка.       — И ведь жив, здоров остался, — мужичок хихикает и весело хлопает в ладоши. Филипп поглядывает на него, как на сумасшедшего. Изгибая бровь, он ждёт объяснений, однако Балагур решает играть по своим правилам. Вместо того чтобы вносить ясность, он обращается к первому вопросу. — Кто он, спрашиваешь… Ну, о нем мало что известно. Знаю, что он давно здесь. Сам себе на уме. С одной только девушкой заговаривает. Вон она, около него крутится. Кроме неё он никого к себе не подпускает. Холодный. Грубый. И говорит всегда мало и по делу. М-да… Неприятная особа. Кстати, сколько тебе? Он поди ровесник твой. Двадцать лет ему.       — Мне девятнадцать, — хмуро бурчит Филипп и шумно вздыхает. — Да плевать. Лучше скажи… «Сова»? Что за кличка?       — О, точно! Как я мог забыть! Вот еще что: сначала же его иначе звали — «Камушком». Ну, думаю, понятно, почему. Потом изменили на «Сову». А почему «Сова»… Ну, тут несколько причин. Во-первых, он уже как месяц не спит ночами, прям как сова. Ну, то есть спит, но немного. Поздно ложится. То пропадает где-то, то сидит подолгу у входа в барак… Где? Что? Зачем? Да черт знает! — Балагур быстро и резко разводит руки в стороны. Филипп кивает сам себе, припоминая у парня крупные круги под глазами. — А во-вторых… — на этом моменте мужичок внезапно унимается. Морщинистое лицо становится деревянным, похожим на маску. — Убийца он. Своих убивал. Тихо и без крови. Вот и кличут Совой. Совы ведь тихие убийцы по природе.       Филипп ощущает, как кровь застывает в жилах. При этом ему удается сохранить внешнее спокойствие, хоть и не без труда.       — «Тихо и без крови»?       Балагур, ковыряясь мизинцем в желтых зубах, беспечно выдыхает:              — Скручивал шеи.       — А скольких убил? Давно?       Мужичок глубоко задумывается. В какой-то момент он поднимает руки и берется считать на пальцах. Когда загибается пятый палец, Филипп невольно напрягает желваки на скулах.       — Ой, да человек семь. Давно ли? Примерно месяц назад.       — Ясно. А почему убивал? Причина?       — Ну, про первых четырех ничего сказать не могу. Никто не знает. Остается только догадываться. А последних трех убил, потому что они на него напали. Хотели отомстить за убитых ребят. Да вот… Не вышло.       — И всё это месяц назад… А сейчас что, тишина?       — Да. Сейчас он тише воды, ниже травы… Да как бы это не затишье перед бурей! Как бы не так! — Балагур сильно стучит кулаком по коленке. Филипп наблюдает, как в его глубоких черных глазах вспыхивает гнев. — Вот знаешь, парень! Вот поперек горла этот гад уже стоит! И ведь донести на него — не донести. Лагерный закон такой есть. Донос похуже убийства будет. И убить — никто не убьёт. И все, главное, понимают, что этот парень опасен, что таким здесь не место, да никто не рыпается. Боятся все. До того боятся, что даже кучковаться не решаются. Всем жизнь дорога. Здесь и так каждый день проживается как последний, еще и это… Срам — одним словом! И так эсэсовцы дерут, еще эта сволочь жуть наводит! Ужас и срам! Вот так! — перерыв завершается. Эсэсовцы потихоньку начинают выдвигаться в их сторону. Залпом выпивая баланду, Балагур склоняется к нему и добавляет заговорщицким шепотом. — Что хочу сказать тебе, парень… Не знаю, зачем тебе эта информация, но не связывайся с ним. Не надо. В первый раз, слава Богу, пронесло, во второй раз — не выйдет так, никак нет. Не дай Бог, конечно, но... Ну... Вот. Просто побереги себя. Слышишь? Побереги.       Мужичок пропадает также резко, как и появляется. Филипп, подбирая метлу, украдкой косится на Сову. В черепной коробке вращается множество мыслей. Они наслаиваются друг на друга, громыхая и скрипя. Лишь одна не окунается в этот котёл, возвышается над ним: «Если всё так, если ты такой паршивый, то че ко мне по-хорошему относишься?». Филипп ощущает, как в груди пробуждается неуёмный интерес.