Bad Romance

      Джон с трудом пытался вспомнить, как он очутился здесь.       Здесь? Где - здесь?       Он поднял голову. Уставился в камеру, мигающую красным огоньком.       А, здесь…              ***              Все было неплохо. Когда они вернулись из Англии после суток увольнительной, Джон думал, что все изменится. Вообще все изменится так, что они просрут то, чего так добивались много времени, но…       Если что-то и поменялось, то в лучшую сторону.       Их связь с Гоустом окрепла, казалось, что Джон угадывает его действия до того, как сам Саймон решит что-то сделать. В этом и была сила стаи - чувствовать вожака. Для исключительного Джона подобное открытие стало откровением. Казалось, его собственное осознание вышло на другой уровень - и, в отличие от прошлых “отношений”, ему больше не требовалось постоянно поддерживать себя и свою значимость.       Соуп думал, что они испробуют каждое более-менее тайное помещение на базе, но все, что требовалось ему самому - и Гоусту тоже - это незначительное тисканье перед отбоем, да и то не каждый день.       Было другое, что требовалось им обоим - и Джон подставлял горло под укусы стабильно, нуждаясь в этом так, будто не обнови Райли свои метки - и Соуп исчезнет. Приходилось носить скрывающую манишку, но ровно до того момента, когда Гоуст, в очередной раз завалив Джона на ринге, не стиснул ткань на горле.       — Сними, — приказал он.       — Только после твоей маски, — Соуп задыхался, но не рыпался, зная, что Саймону ничего не стоит провести болевой.       — Джонни.       — Тебе надо - ты и снимай.       И Гоуст снял - одним слитным движением стянул ткань с горла Джона, словно победивший, и поднялся - и оставил своего альфу на ринге всем на обозрение.       Будто Джон не знал, какой собственник Гоуст. Будто Джон не понимал, для кого это все. Райли нравилось показывать, что он вожак, но больше ему нравилось, когда окружающие знали, кто принадлежит ему. Словно Соуп опосредованно подтверждал его силу и власть, и, в каком-то смысле, Джону это нравилось.       До него не доебывались с вопросами, может быть, чуть стали осторожнее в общении и словах, но точно не пытались намекнуть на что-то неподобающее.       Оскар тогда лишь развел руками - издалека, со странной понимающей улыбкой, и не приближался больше.       Чуть более негодующим выглядел Прайс. Немного удивленным и обиженным - Газ, вернувшийся в строй после лечения. Джону хотелось его ободрить, но слов не нашлось на обиженные слова Кайла: “Бля, ну хоть бы намекнул, а?”.       Они работали, как раньше - и срабатывались заново. Неделя за неделей, месяц за месяцем. Джон понимал, что скоро 141 придется уйти в заслуженный отпуск - близилось время гона у альф, и, хоть блокаторы действовали отлично, это было время, которое гарантировала им работа. Соуп тоже хотел провести выходные с Гоустом. Ощутить его, познать. Он считал дни до того момента, когда можно будет воспользоваться правом спокойствия.       Ласвелл выдала им задание в сраной Мексике. Точнее, умыла руки и сообщила, что задание им выдал лично генерал Шепард.       Так ОТГ-141 снова оказалась в гостях у Алехандро.       И только один Соуп - в плену у бывших союзников под руководством Грейвза.       Они планировали другое, это было ясно, как день, и Джон слышал отрывки их разговоров - планировали схватить Алехандро, но горячего мексиканского парня прикрыли заградительным огнем Прайс и Газ.       В той заварушке Джону удалось сначала свалить, но в темноте проливной ночи, в ебучей Мексике и ее угашенных растительных блокадах, далеко он не ушел. Раненый и подвернуший ногу, он еще пытался отбиваться от солдат Шедоу, но его попытку защититься просто задавили числом. И транквилизатором.       Да, это было началом того, как Джон оказался здесь.              ***              Сквозь морок отпускающего препарата Джон различал голоса и слабые образы, но пелена заволакивала его глаза, тошнота поднималась из желудка, но блевать, судя по всему, было уже нечем. Соуп пытался запомнить обрывки диалогов, но слова не складывались в предложения, скользили вместе с уплывающим разумом и терялись в чем-то, очень похожем на сон.       Когда его подбородка коснулась рука, Джон по-звериному попытался откуситься и зарычать, но был слишком слаб, чтобы нанести вред. Он не понимал, где находится, но запах - почти настоящий запах его вожака, приправленный химией, заставлял огрызаться. Кто-то будто бы пытался мимикрировать под его альфу, и Джона - всю его суть, - это бесило. Джону хотелось рвать, вызвать противника на бой - воем и рыком, - и подавить.       Когда ему вкололи нейтрализатор, Соуп уже почти пришел в себя, но адреналин, содержащийся в препарате, выбил его из марева окончательно, желудок сжался, и Джон отхаркнул желчь на холодный пол. Серая комната без окон, похожая на допросную, ничуть не смутила Соупа - его схватили и собирались пытать, и он был готов к любому исходу. Он - солдат, и подобное дерьмо случалось чаще, чем хотелось.       Джон дернул руками, но они были профессионально связаны и зафиксированы за спиной, так что освободиться можно было и не мечтать. Оставалось только ждать - и ждать можно было долго.       — Рад, что ты очнулся.       Если бы на Джоне не было ошейника, он бы выпустил свое нутро наружу и перегрыз бы глотку этому уроду. Но на Джоне был ошейник. И он был связан. И он был в плену у Жана Пети. Возможно, лучше было бы попасть к афганцам. Или сирийцам. Соуп сжал зубы, стараясь дышать медленно и ровно. Пети был за его спиной, но Джон не собирался вертеться, чтобы разглядеть его.       — Я немного повздорил с твоими конвоирами. Надеялся, что тебя доставят в лучшем состоянии, — альфа медленно вышел, обходя Соупа по кругу, а потом остановился у стола, расположенного в конце комнаты. — Все-таки, нам предстоит хорошенько повеселиться, Джон. Ты так и не понял, что со мной стоит дружить.       Пети щелкнул пальцами, и за спиной Джона открылась дверь, впуская новых действующих лиц - двое несли военные чемоданы, последний тащил треногу с камерой. Долгие минуты они возились у стола, закрывая своими спинами процесс, но Соупу было плевать, его мозг лихорадочно думал над тем, что делать в сложившейся ситуации.       Вскоре камера замигала красным огоньком, помощники Пети удалились без слов, оставив на столе открытый ноутбук с видео и чемодан с чем-то внутри, что Джон не мог разглядеть. Не мог, но догадывался, что там. Тварь внутри взвыла, и этот звук, не подавленный Соупом, вырвался наружу. Он догадывался, что его ждет.       — Я предлагал тебе по-хорошему, Джон, — Пети нажал на ноутбуке несколько клавиш, и в тишине комнаты раздались гудки. — Я думал, что ты умный песик. Но ты разочаровал меня.       И тогда на экране появилась картинка - и Джон задохнулся, мотая головой, пытаясь вырваться из пут, но только раздирая себе руки. Отвернулся, лишь бы не видеть, но Пети подошел ближе, хватая его за челюсть, вздергивая голову - и проводя горячим языком по пульсирующей метке Саймона. Последней, самой яркой.       — Соуп!       Было невыносимо слышать голос Прайса. Джон хотел оглохнуть, потерять сознание, умереть - все сразу, но чтобы этого не было. Можно было вынести любые пытки, но Соуп не представлял, как справится с тем, что его ждало впереди.       — Я решил, что тебе будет полезно преподать урок, — Пети сказал это громко, отступая от Джона, обходя его вокруг и касаясь горла, головы, плеч, царапая зажившие метки, словно желая их соскоблить с кожи. — А твоим друзьям будет полезно посмотреть на подобное, — Пети остановился у раскрытого чемодана, щелкнул чем-то на ноутбуке, и зов Прайса пропал. Без этого стало легче. — Чтобы не отвлекался, Джон.       Соуп не отвлекался и смотрел на шприц в руках Пети, прекрасно зная, - чувствуя запах, - что это у него в руках. В течение следующих дней Джон превратится в абсолютно размазанное, рыдающее и бессвязное нечто, жаждущее собственной смерти.       — О, по твоим глазам вижу, что ты знаешь, что это… — Пети погладил шприц почти любовно, возвращаясь к Джону, а потом с размаху всадил его в бедро, вызвав у Соупа сдавленный вскрик. — Но я уверен, что твои друзья не в курсе. Для них я расскажу, — шприц с так и не выпущенным препаратом чуть покачивался, пока Пети гладил ляжку Джона рядом с иглой. — Это деблокатор. Сначала он начнет выводить из тебя то, что осталось после терапии, — урод начал вводить вещество медленно, отчего огонь разлился по ноге Джона, который всеми силами старался не издавать ни звука. — Раскроет твой аромат, — также медленно игла покинула тело Соупа, но слоновая доза лекарства уже начала движение, это Джон чувствовал по тому, как начинали огнем гореть мышцы. — И вкус, и ты засияешь для меня, — Пети вернулся к столу, доставая следующий шприц. Не инъектор, не капельницу. Шприц. — Когда будешь почти чистым, я введу тебе активатор, — и Джон, и его зверь забились в путах, но нихера Пети не собирался останавливаться. — Я посмотрю, как ты будешь плакать, Джон, и я буду смотреть, как ты сам себя будешь ломать, — альфа вернул лекарство в кейс, захлопывая его, возвращаясь к Соупу. Опустился на колени, прижался всем телом и, возбужденный, потерся, и Джон чувствовал его ярость, его негодование, его - каждую раздирающую эмоцию. — Я дам себе насладиться твоими страданиями, Джон. Но после… о, тебе понравится. Я бы хотел, чтобы ты уже сдался к этому моменту, но, я уверен, ты меня не разочаруешь, и будешь еще сопротивляться… — Пети вцепился в метку Гоуста, и Джон вскрикнул, пытаясь освободиться, чувствуя, как чужая слюна метит его поверх, но все еще не достаточно сильная, чтобы перекрыть метку вожака. — Я подарю тебе свободу. Сниму с тебя ошейник, и добавлю в наш с тобой коктейль усилитель - и ты познаешь, что такое свобода, Джон. Я дам твоему зверю выход - и посажу на цепь. Я сломаю твою волю, Джон, и никто, даже твой вожак, никогда не найдет тебя на моей изысканной псарне…              ***              Препарат действовал быстро - и этому процессу были свидетелями его парни из 141. Джон не смотрел туда, не поднимал глаз, выныривая из горячего беспамятства. Над ним издевались - проще было позвать коновала, чем проводить такие опыты. В больницах никогда не вводили препараты резко, это была древняя технология - или технология, когда счет шел на минуты. Джон не хотел, чтобы его сердце, заходящееся в стуке, выдержало этот переход.       Джон хотел бы сдержаться, но это было сильнее его. Гормоны подскочили резко, и то, что раньше занимало несколько дней, теперь превратилось в мучительные часы. Мука, боль, страдание - его тело слабело под действием деблокатора, и, если раньше Соупу помогал врач в “санатории”, его поддерживали капельницами и позволяли много спать, то сейчас ничто не могло его успокоить. Его слабостью, его позором, реакцией его организма, его частью, которые нормальные люди называли выродком, - всему этому были свидетелями его друзья. Его вожак.       “Ты - больной”, — говорила ему воспоминанием сестра.       “Ты - урод!”, — кричала ему омега, которой Джон предложил пробежаться под луной.       “Грань между особенностью и мутацией очень тонкая”, — сообщил десятилетнему Джонни его первый врач. — “И я склоняюсь ко второму”.       Там, где он считал себя особенным, он был просто ублюдком для общества. То, что он считал своей силой, было его проклятием. Джон убеждал себя всю жизнь в исключительности, но по итогу он был отбросом с ошейником на горле.       Усмиренной псиной.       Зверем, подобного которому в Афганистане залили кислотой и забили камнями, — и это то, что должно было стать нормой для таких, как Джон.       — Вижу, ты отлично справляешься, Джон.       Соуп справлялся. Он пытался думать о тех моментах, которые его радовали.       Взрыв бидона у бабки Розы и ее раздавленные в теплице помидоры. Проебы Газа в карты на раздевание и его смешные носки с утками. Прайс, который трепал его за плечо после удачных миссий. Саймон, который… который был всем.       И который принял его в стаю из жалости.       — Покажись-ка своим друзьям, — Пети подхватил его под горло, вертя голову влево и вправо, а потом унизительно похлопал по щекам. — Думаю, самое время для активатора.       Джон затряс головой, попытался дернуться в путах, но ничто из этого не могло его спасти - он просто получил новый укол с безжалостно долгим введением лекарства, от которого Соупа бросило сначала в озноб, а потом в жар.       — Ну, каково быть тем, Джон, кого не стали спасать? — Пети остановился позади - нависая, обнимая и оглаживая, и каждое касание было болезненнее предыдущего.       “Это гормоны”, — кричал себе Соуп.       “Это жизнь”, — отвечал он себе, сглатывая ком в горле.       — Алехандро, твой приятель, отдыхает сейчас со стаканом портвейна, а ты… со мной, — Пети прикусил Джона за ухо, разрывая острыми клыками кожу. — И твои бывшие сослуживцы тоже смотрят это прекрасное шоу, которое ты устраиваешь. Они ждут, когда ты сдашься, Джон. Когда дашь им повод не искать тебя, — Пети запустил пальцы в могавк, дергая и запрокидывая его голову назад, запуская пальцы под ошейник. — Каково это, Джон, оказаться собакой, привязанной к дереву?       Джон не знал. Он жмурился и вспоминал. Цеплялся за то, что еще казалось настоящим, но уже меркло, разрываемое волной жара и гормонов. Превращающее Джона из солдата в животное, которое стоило добить в первое обращение.       — Каково это, Джон, когда твой вожак принимает тебя из жалости и приказа?       Джон не знал.       Джон не знал?       Джон знал.              ***              Соуп не помнил, в какой момент его отвязали, раздели и оставили на полу, но физического сопротивление он оказать не мог. Сколько дней он уже не ел? Гормональная встряска ломала его изнутри - и перестраивала организм заново, изламывая и перекраивая - превращая то, что он бережно хранил, как самое лучшее в своей никчемной жизни, в развалины.       Кажется, Пети отрубил связь со 141, но Джону было плевать. Его придавливало к полу тяжестью мира - и ногой его мучителя. Соуп пытался сжать пальцы на лодыжке Пети, опрокинуть его, вцепиться в его горло, но его тело было не способно сражаться.       Его зверь, раздавленный и покинутый, не искал больше в собственном запахе запах своего вожака. Своей пары.       Они здесь были одни.       — Ну что, Джон? Разве этого ты хотел? Разве так стоило нам быть вместе? — Пети наклонился к нему, давя ботинком на грудь сильнее. — Я предлагал тебе лучшие варианты. Я предлагал тебе больше, чем ты мог когда-либо получить. Я был добр к тебе. А ты… Думаешь, им есть дело до какого-то солдата? Они жили без тебя, Джон. Они не собирались тебя принимать, разве ты не понял? Думали, что ты сдохнешь быстрее, чем им придется под тебя прогнуться.       Джон не чувствовал ничего, кроме стремительно покидающего его тело воздуха. Он хотел задохнуться. Он просто хотел перестать быть, так как этот маньяк знал его лучше, чем его собственная стая. Он знал, что говорить. Как говорить. И когда говорить.       — Они боятся тебя, Джон. Все тебя боятся. Ты мерзкий. Просто выродок из всей человеческой нации, ничтожество. Ты бельмо на глазу своей бедной семьи, и ты никогда не найдешь себе приют. Нигде. Ни одна стая не примет выблядка в свои ряды, — Пети присел на корточки рядом, освобождая грудь от давления, и Джон застонал от злости - еще чуть-чуть, и он бы перестал дышать. Совсем. Альфа погладил его по лицу, как псину. — А я с радостью дам тебе кров. Лучший вольер, Джон. Ты будешь самым достойным экземпляром.       Соуп сделал вздох, собрал все свои силы, которые еще как-то теплились в его теле, посмотрел в серые глаза Пети… и вцепился ему в ладонь до хруста.              ***              Джон не считал, сколько прошло времени. Он ждал, когда вторая стадия сменится последней, но его организм отказывался работать. Возможно, Пети что-то сломал в нем своими кустарными лекарствами, а, может быть, сам Джон добил своими решениями. Первая фаза, где он рыдал и размазывал сопли о своей судьбе, сменялась второй, где панические атаки так прибивали его к холодному полу, что порой он даже переставал дышать. А потом, вместо того, чтобы толкнуть его в грязную и похотливую третью - снова отбрасывало назад.       Джон даже не сразу отследил, что его переместили в новое помещение - в тот момент он старательно пытался сдохнуть от гипервентиляции на руках двух каких-то здоровых солдат. Когда сознание, не скованное ужасом или не подавленное гормонами, очистилось ненадолго, Соуп осмотрел новое свое место пребывания.       Это и правда больше походило на псарню: в вольере напротив настороженно принюхивался к нему черно-подпалый зверь - длинная тонкая морда, лишенная привычных волчьих ноздрей, куцые обрубки ушей уже подзажили, но кровь запеченными корочками трескалась рядом со швами, коренастое тело, покрытое шрамами. Пахло шерстью, чужими ароматами, немного витали феромоны, но слишком слабо - судя по всему, эта “псарня” была чем-то вроде временного пребывания.       Под потолком камеры Джона было небольшое узкое окно, закрытое решеткой, и оттуда тянуло запахом и влажностью джунглей. И было сумрачно.       Стол солдаты притащили через время - может, пару минут или часов, - водрузили на него всю привычную аппаратуру, а потом скрутили Джона и закачали в него какую-то противную, густую жижу. Видимо, аналог жратвы, чтобы Соуп не откинулся раньше времени. Голода Джон не чувствовал, как и желания жить или двигаться, но запредельным чувством необходимости заставил себя подняться.       Попытка добраться до окна потерпела крах - Джон просто сполз по стене и остался лежать, переживая очередной приступ жара, который быстро сменился холодом и тремором. Соуп мог пережить пытки - в том состоянии, в котором его обычно им подвергали - и мог терпеть боль, унижение, давление, мучение. Он был достаточно выносливым парнем.       Но разум… разум его подводил. Подкидывал образы, которые Джон старательно вытравливал из своей головы годами. Обрывки фраз, нечаянно подслушанные разговоры и честные монологи, которые ему говорили в лицо. Просто дело было не в том, чтобы добиться от Джона какой-то важной информации, его голова соображала достаточно, чтобы не посылать в рот какую-нибудь информацию. Дело было в том, что Пети нужно было его помешательство. Момент, когда Джон не сможет противостоять ни себе, ни ему, подчинившись.       Джон-человек, еще надеющийся на спасение, эту надежду терял, вступая во внутренний диалог со своим зверем.       Джон говорил, что Гоуст не придет. Гоусту не нужны слабаки в отряде. Джон концентрировался эгоистичным образом на себе.       Зверь же думал о вожаке. О том, что вожак остался один. Что вожак может быть ранен. Что может быть убит. Зверь не думал о себе - ни дня в своей жизни.       Когда Пети пришел в очередной раз, Джон стоял у дальней стены, стараясь не трястись от очередного приступа холода. Он завис в цикле двух фаз и понимал, что без помощи просто в какой-то момент действительно умрет. Пугало ли его это?       Нет. Он ждал.       Пети привычно включил камеру и связь, привычно открыл чемоданчик с последним оставшимся препаратом, а потом также привычно и лениво приказал своим помощникам зафиксировать Джона. Он улыбался, и гладил ласково - по еще чувствительным меткам Саймона, скребя их ногтями. Нет, у такого альфы, как Пети, не хватит сил перебить вожака. Может быть, если бы гены выстроились правильно, они бы получили ужасного маньяка, который мог подчинять себе других. Но - нет.       — Джон, — пропел мучитель, подходя ближе, поглаживая скрученного Джона по голове и загривку. Левой рукой, которую Соуп прокусил… сколько дней назад? И она еще была перебинтована. — Я все жду, и жду, а ты все так и не можешь победить себя, — Пети похлопал его по голой спине, снова вернулся к грязному могавку, начиная гладить, словно собаку. — Я не могу дать тебе следующий препарат, но у меня есть кое-что получше, Джон. Кое-что, что поможет тебе. Ты, наверное, знаешь, что это, а вот твои друзья… — Пети обернулся к экрану и помахал в камеру. — Такое бывает, Джон, не волнуйся. Я просто помогу тебе шагнуть за грань. Скажи, ты помнишь, каково это - когда гон вызывают искусственно?       — Нет, — Соуп впервые издал внятный звук, но его горло сжалось, и все тело дернулось. — Нет-нет-нет-нет! НЕТ!       Ужас придал сил, и охранникам, которые его держали, пришлось уже приложить усилия. Кровь ударила в голову, зашумела в ушах, и Джон перестал слышать и осознавать все, что было вокруг. Он впервые за эти дни, казалось, вышел из ступора, пытаясь сражаться: укусить, ударить, сбежать. Может быть там, среди этих “нет”, которые Джон твердил, как молитву, он умолял, проклинал или пытался ругаться - его сознание было затоплено ужасом его самого и зверя, который знал.       Джон пытался хоть как-то избавиться от рук, удерживающих его, но холодный пол вскоре остудил его панику на несколько секунд, и тогда Соуп увидел руку, держащую его ошейник. И тогда Соуп ощутил укол, парализовавший его.       Он лежал один, под прицелом камеры и зрителей за прутьями клетки. Он чувствовал запах джунглей, запах дождя, запах гнилых растений, запах зверя напротив, запах Пети, запах его охранников, запах лекарства, запах металла. Он слышал стук капель по земле и листве, он слышал дыхание людей, слышал жужжание кулера в ноутбуке, слышал шелест ткани о тело. Он видел в мельчайших подробностях щербинки на крошечном кусочке бетона перед лицом.       Время, потерявшее отметки до этого, остановилось вовсе.       “Я не сказал ему, что влюбился”, — подумал Джон, когда почувствовал первое сокращение мышц на загривке. Отметки, почти зажившие, все еще источающие измененный запах, начали пульсировать. — “Я не сказал ему, что быть его парой - это моя мечта. Я не скажу ему, что…”       Джон и в первый раз, когда был под присмотром медперсонала, не мог назвать это состояние болью. Боль можно пережить. Она отупляет, если долгая, и злит, если накатывает волнами. Но то, что прокатилось по его телу в этот момент, не поддавалось объяснению.       Однажды шахиды поймали Джона и отрезали от него по маленькому кусочку кожи. Это было больно, но терпимо. Однажды в детстве Джон упал с велосипеда и сломал себе бедро - белая кость, залитая красным, торчала из мясного фарша. Это было очень больно, но терпимо. Однажды Джон покрыл омегу-девушку своим зверем, и воспоминания о сцепке были болезненными, но терпимыми.       Искусственный гон проходил, словно надвигающиеся круги Ада. Первый казался ужасным, но, чем дольше все длилось, тем становилось яснее (нет) - что начало было просто щекотанием перышка. Мышцы сокращались практически до предела, выворачивая руки, скручивая пальцы, сжимая и стискивая грудь огненным обручем. Сознание, может быть, и мутилось, но недостаточно, чтобы отключить Джона от боли.       Он кричал, катался по полу, пытаясь сорвать кожу и плоть до самых костей - лишь бы отпустило, лишь бы закончилось. Он пытался звать Саймона, но его горло, сведенное спазмом, было способно только на нечленораздельные вопли. Джон знал, что пощады не будет - и не ждал поддержки или помощи, но ему казалось, что образ Гоуста поможет. Что он переждет… нет, не пытки. Это было медленное убийство, просто уже дождется финала - и его поглотит блаженная тьма. Но агония не заканчивалась. Она опускалась в нутро, раздавливала и выкручивала требуху, и Джон пытался разорвать собственный живот, чтобы избавиться от непрекращающихся спазмов, больше похожих на попытки зверя выбраться.       Силы его покидали, его крик превратился в вой и скулеж, сдавленный легкими. Судороги превращали эти звуки в захлебывающиеся рыдания, сменившиеся всхлипами.       От холодной воды, которой его облили через миллиарды смертей, Джон даже не дрогнул. Он ничего не видел, он ничего не слышал, и он не чувствовал запахов.              ***              Гон, подпитанный химией, мутил сознание, превращая Джона в существо, мечтающее о случке. Просто любая дырка - любое хоть что-то, что могло дать облегчение, но Джон был связан. Наверное еще потому, что где-то вечность назад пытался перегрызть себе руки, чтобы сдохнуть - тогда-то его и привязали.       У всего был предел, и у Джона тоже. Он мог сопротивляться столько, сколько у него было разума, но сейчас последние его крупицы таяли - и таяла уверенность даже в близкой смерти. Время не имело значения, и Джон просто отринул свое тело, позволяя ему обходиться без себя.       Однажды путы ослабли, однажды Джону дали воды, однажды его потрепали по голове.       — Хороший мальчик, Джон. А теперь, покажи мне себя.       Соуп хотел посмеяться, сказать себе - глупец, не позволяй никому приказывать тебе, но ему уже было все равно. Никто не пришел его спасать. Никто не откликнулся на его зов. Никто не пришел ему помочь. Тяжелая рука, пахнущая знакомо, но не так, как надо, гладила его по голове. Это был странный якорь, за который можно было ухватиться.       Рука, дарующая свободу и спокойствие.       На мгновение Джону показалось, что он находится в вертолете, зажимает рану, не давая крови покинуть чужое тело. На мгновение показалось, что неизвестный альфа держит его на прицеле просто потому, что…       Джон посмотрел на свои руки, на которые опирался уже некоторое время.       Руки?       Подушечки лап холодил бетон. Вдали кричала какая-то птица. Капал дождь. Пахло прелой соломой. Где-то ругались люди. Где-то дышал похожий.       — Ну вот, Джон, — раздалось слева.       Чужак, пахнущий, как…       — А всего лишь надо было слушаться меня.       На горле защелкнулся новый ошейник, пахнущий металлом, кожей, смолой и электричеством. Барабанил дождь.       — Поешь, тебе надо подкрепиться.       Мясо, лежащее в раскрытых ладонях, пахло свежей кровью. Вкусное, сочное, оно было сладким, и оно требовалось. Хотелось жрать, и красные потеки на ладонях манили, чтобы их вылизать. Хотелось пить.       — Ну, ничего. У нас полно времени тебя воспитать, Джон.       Это было привычно - свернуться в углу, прижав голову к стене, и уснуть.       Можно было ничего не ждать.