Bad Romance

      Иногда приходили люди и приносили воду и еду. Иногда приходил один, пахнущий почти как вожак. Иногда были прогулки по огороженной территории с таким высоким забором, что он подпирал небо.       Иногда пахло дымом, чаще - людьми и похожими. Иногда они были там, за стеной, и они вольно бежали в чащу.       Никогда не хотелось присоединиться, но всегда - убежать.       Тот, другой внутри, молчал.       Территория была изучена до самой последней метки. Прогулки прерывались командами. Невыполнение команд прошивало болью - и пахло электричеством и шерстью. Приходилось слушаться.       Приходилось принюхиваться. Запахи соединяли со свободой. В них было много всего, иногда того, что нельзя было понять, но другой, внутри, молчал. Ветер доносил соль воды и шум, который съедали тенистые растения.       — Когда ты будешь хорошо слушаться, Джон, я выпущу тебя гулять со стаей. Может быть.       Это не его стая, и бегать с ней не получилось бы. Те, похожие, иногда подходили, чтобы передать свой запах, но получали отпор. Омега, живущая рядом, призывно терлась о прутья логова, и все, что хотелось, притащить ее, как трофей, вожаку. Загладить свою вину.       Поиск путей для побега ничего не давал, и надсмотрщики использовали боль, чтобы пресечь попытки.       Оставаясь в логове, можно было подниматься на задние лапы и вынюхивать запахи, которые проникали в окно. Одни и те же, иногда они разбавлялись новыми. Иногда чужая стая выла, и от беспокойства, от желания разорвать и подавить спасали долгие и утомительные хождения по логову. Никакого ответа, никакого вызова в ответ.       Вожак не разрешал.       Вожак мог быть убит.       Когда вой стаи затихал, можно было снова вытягиваться, опираясь на стену, и нюхать.       Тот, другой внутри, молчал.              ***              Стена из сетки пахла электричеством. Трогать ее не приходилось, к тому же, стоило подойти слишком близко, как следовал окрик человека.       Его команды нужно было выполнять.       Джунгли пахли как обычно.       В этот раз на прогулке были те, кто следил за логовом. Каждый раз - разные, но каждый раз проявляющие агрессию. Человек, пахнущий почти, как вожак, не пришел.       — Я твой хозяин, Джон. А мог бы быть тебе кем-то большим.       Тот, другой внутри, не отозвался.       Солнце поднимало испарения, запах гнили и затухшей воды усилился, ветер стих. Большое пространство для прогулки высыхало. За оградой пробежали похожие и скрылись с повизгиванием в зелени.       — Я - отлить. Держи его на прицеле.       День за днем - одно и то же.       Пришлось вытянуться и упереться лапами в стену, ловя запахи повыше. Дым, люди…       “Бензин”.       Бензин.       На другой стороне пахло похожими. Мясом, метками, заигрыванием.       — Эй, слезай давай.       Звуков было больше, они сливались воедино, разносились по лесу. С запахом было проще.       — Я сказал, слезай.       В эту смесь привычных ароматов добавился еще один.       — Блять, слезай!       Боль была несильная, но лапы подогнулись, и тонкая ниточка знакомого была утеряна.       — Тупой ты выблядок.       Человек, держащий в руке что-то, злился. Пах ярко и насыщенно, естественно. Считал, что может командовать. Но боль можно было переждать.       Знакомое придало сил. Надежда дала возможность. По загривку пошла волна - шерсть вздыбилась, и аромат человека перестал быть злым. Он сменился страхом, а страх - это электричество и паленая шерсть.       Можно было перетерпеть.       Жаль, что не кричал.       Зубы все еще были крепкими, а челюсти - сильными. Шея человека - все еще слабая.       Лапы уперлись в стену, позволяя вытянуться выше и снова уловить знакомое. Чистое, без примеси. Едва ощутимое - почти невозможное, - и кто-то бы обманулся.       Тот, другой внутри, что снова ощущался.       В воздухе тянуло, пока не стало понятно, что это не ошибка.       В груди стало тесно от набранного воздуха, и то, что сначало забулькало, как скулеж, стало воем даже сквозь запах электричества и паленой шерстью. Раз за разом, захлебываясь, перерастая в зов.       Там, среди зелени, запаха травы и шума воды, очень далеко, раздался ответный, впервые услышанный, вой вожака.       “Саймон!”              ***              Джон пытался бороться за право снова стать собой, но зверь был сильнее. Воля сломленного человека против воли твари, которая долгие годы копила свою силу. Все, что мог Джон - подсказать или направить, начать действовать изнутри.       Если за ними пришли, может быть, не все потеряно?       Охранников было двое, второй уже должен был бежать на шум, и все, что нужно - убить и его тоже, и на этот раз пришлось повозиться. Может, был опытнее, может быть, просто лучше чувствовал окружение, но сцепился с Соупом почти на равных - почти успел обрести свою форму, но жажда жить и жажда добраться до стаи у одного конкретного существа была выше. Может быть, не стоило дорывать еще горячее, но безжизненное тело, но остановить тварь, алчущую крови, было невозможно.       Джон слышал, как начало оживать это место, и понимал, что он будет живым щитом для остановки нападающих, и не мог допустить, чтобы тупую тварь, которой он стал, схватили. Гоуст поддастся на шантаж.       Кричали люди, и выли звери, готовясь принимать бой, а Джон все еще не мог придумать, что делать. Мысли были неповоротливыми и тягучими, сосредоточиться было сложно.       Такой уж непреодолимой была стена?       В момент, когда цель перевешивала любые доводы, даже у самой последней земной твари могли вырасти крылья.       Ни первый, ни второй, ни третий прыжок успехом не увенчались, но боль, раз за разом простреливающая тело, придавала ярости и сил.       «Быстрее», — говорил тот, другой внутри. — «Слышу их за дверью!»       У всего есть предел, Джон свой знал, но бездумный зверь, живущий лишь в моменты слабости человека, о своих даже не догадывался. Сколько в этой стене высоты? Три? Четыре метра? Это было проще простого - надо было только найти опору.       Зверь, совершивший последний рывок под распахнувшуюся там, в псарне, дверь, почти перемахнул - задержался, повис на сетке, подпихивая себя ногами, чтобы перевалиться дальше. Судорогой сводило нутро, пахло электричеством и паленой шерстью, но тварь, которая знала, за кем идет, не обращала внимание на такие глупости.       Боль ломала людей.       Звери относились к этому иначе.       Джон бежал в сторону запаха, туда, откуда он мог идти, и совершенно не испытывал печали из-за стычек, когда приходилось убивать похожих. В этом было желание твари внутри - разорвать и уничтожить, выплеснуть бессилие, которым она была скована, превратив свою сущность в ярость. Может быть, это было жестоко, но Джон не тормозил ту часть себя, что еще готова была мстить.       Новая стена - выше предыдущей, и преодолеть ее было невозможно - не за что зацепиться, нет упоров, которые дадут инерцию для прыжка.       «Уходи вдоль, ударишь в спину, если получится», — сказал сам себе Джон, а секундой позже звук перестрелки заполнил лес и форт.       Свобода состояла не только из возможности убить, но и из чистого бега. Быстрого, стремительного, в ту сторону, где был вожак. Им заполнялось все - сильный, уверенный, сражающийся и зовущий свою стаю. Джон, загнанный в дальние пределы сознания, улавливал ликование звериной части себя. Было хорошо, что сейчас «за рулем» был тот, кто не задумывался. У кого не было рефлексии. Не было повода бояться.       Джон мог только подсказать или предугадать, но никак - повлиять.       И, если люди думали, что способны остановить чистое безумие в облике зверя - тем хуже. Тот Джон, который не боялся пуль, боли от электричества, когтей или ножей, врывался в строй солдат, пытавшихся его схватить. Выл, когда зубы вспарывали плоть, и становился только отчаяннее, когда чувствовал усиливающийся запах вожака.       «Ранение. Правая лапа», — отстраненно подумал Джон, когда зверь сошёлся в борьбе с человеком, пытающимся победить. Последний из тех, что пытались накинуть сеть, но задавленный яростью и сопротивлением, решил стрелять, но Джон - они оба - с восторгом сжал зубы на черепе врага. Кровь - и свобода - была сладкой.       Джон торопился вперед, не издавая ни звука, желая вступить в бой и победить.       Доказать вожаку, что он еще силен.       Что способен сражаться.       Звуки стрельбы захлебнулись, и пришлось вложить остатки сил, чтобы бежать быстрее. Джон знал, чем могла быть эта тишина, поэтому приготовился. Поэтому застыл, когда, наконец, густая растительность расступилась перед ним, и открыла вид на плацдарм, заполненный людьми по обе стороны. Соуп, как солдат, знал, что сопротивление подавлено.       Джона этот вопрос не волновал.       — Джон, ко мне!       Тело дернулось, на мгновение реагируя на приказ, как привыкло за эти дни, ожидая наказания, но лишь на мгновение.       Джон поднял взгляд от серого бетона, и его зрение, размывшее все, кроме одной фигуры в черном, практически померкло.       То, что Джон среагировал на чужой зов, было рефлексом, и зверь, снова ощутивший вину за то, что он покинул вожака, припал к земле - и пополз. Стелился, как жалкая тряпка, скулил, оставлял грязный след от земли и крови, завел уши назад и поджал хвост. Вожак пришел за ним, пожертвовав благополучием стаи, и Джон не знал, как показать свою вину и загладить ее.       — Ко мне!       Свалиться под ноги, вытянуться, подставить живот и горло - и тянуться к руке, скуля - вымаливая - разрешение. Вожак окутывал собой и запахом, и язык прошелся по его ладони, хвост дернулся пару раз от восторга - и тихое повизгивание вырвалось из глотки, когда рука коснулась головы.       Вожак не злился.       — Джонни.              ***              Джон боролся за право быть в сознании, но зверь не позволял вырваться из плена. Руки Саймона огладили шерстяную голову, коснулись горла, - и зверь, распластанный у его ног, задрал башку, предлагая все, что угодно. Убей, коснись. Гоуст расстегнул ошейник, откидывая его подальше, и почесал шею Джона, вызывая у него очередное поскуливание.       Джон пытался различить что-то в разговоре, но зверь, затопленный радостью, выкинул его полностью на задворки сознания. Не поворачивал головы, не давал понимать, и все, что могла осознавать его человеческая часть - это вид Саймона Райли над ним, на фоне серого неба и низких облаков. В неизменной маске с черными провалами глазниц, он смотрел вперед, не на тварь у своих ног, и сжимал шерсть на загривке Джона. Можно было бы понять, что говорит, но зверь был слишком счастлив, слишком возбужден, слишком покорен, чтобы пустить человеческую часть к разуму.       Одно только Джон расслышал, напрягшись, заставив потесниться безмозглую тварь в голове, чтобы хоть как-то пытаться понять, что делать. Не терять бдительность, не засыпать, не поддаваться на желание расслабиться - не тогда, когда на другой стороне стоит Пети и горстка оставшихся защитников.       — ...я убью тебя, лейтенант! — громогласно заявил Пети, и тварь, доселе не различавшая человеческую речь, начала приходить в себя. — И тебя, и всех, кого ты привел. Ты слышишь?!       — Тебе лучше сложить оружие.       — Я выну твои кишки и удушу на них эту псину!       Джон бы напал, если бы Гоуст не держал его за шкуру. Казалось, такое легкое касание, но никто не посмел сорваться. Шерсть встала дыбом, внутри заклокотала ярость, и Джон не собирался ее душить. Можно было угрожать ему, можно было убивать его. Но никто не имел права пытаться что-то сделать с Саймоном.       Люди, стоящие полукругом, начали медленное движение в сторону Пети, держа его и охрану на прицеле. А потом, в отчаянной попытке защититься, альфа вскинул руку с оружием.       Момент, когда Джон из лежащей невнятной кучи шерсти превратился в рывок, был практически незаметен, он был быстрее, он реагировал еще до того, как что-либо могло начаться. До места, где стоял мучитель, было чуть больше четырех прыжков, и Джон - желавший закончить свое мучение в теле, которое не должно было вернуться, - и Джон, желавший защитить своего вожака, - в едином порыве слились в отчаянной попытке достать Пети.       Его руки, может и окрашенные кровью по самый локоть, тряслись, удерживая револьвер. Его руки, никогда не знавшие битв, сбивали прицел. Человек, возведший пытки в культ, превративший слабых и озлобленных людей в своих охранников и любовников, извращенный до самой последней мысли, никак не мог поверить, что принимал смерть от того, кого сам довел до последней черты.       Последний рывок дался легко. Джону казалось, что он никогда в жизни ничего не делал так легко, как тогда, когда заглянул своему мучителю в глаза. Не жалел, не боялся, не ждал.       Просто влетел в Пети - и в кучу его охраны, пытавшуюся в последний момент закрыть его собой, - и отпустил тварь с поводка рассудка, позволяя закончить этот путь финальной точкой со звуком выстрела.              ***              Пахло вожаком, металлом и бензином. Голова покачивалась от странного движения, норовила съехать с горячего и мягкого места, но что-то ее удерживало. Работали механизмы, тихо говорили люди, но слышно их было отчетливо. Хороший слух и хороший нюх - это залог выживания. Сильно тряхнуло, скулеж вырвался непроизвольно, кто-то из людей вскрикнул и мерное движение восстановилось.       Надо было попытаться вынюхать все то, что приносило запах пары. Почему-то чистый. Вожак не позволял себя метить - и это стоило принять. Даже это дарило спокойствие, несмотря ни на что. Вскоре качка прекратилась, и появился свет. Болезненный, яркий, и попытка скрыться провалилась. Лапы не находили опору, не во что было упереться и встать, и эта возня не давала никакого результата.       — Джонни, успокойся.       Уверенный и знакомый голос, который говорил о чем-то, но смысл терялся - оставался только тон - спокойный, негромкий, настойчивый. Пришлось замереть и перестать, и просто чувствовать касание и запах. Другие тоже были здесь, и кто-то пах стаей, кто-то - нет, и их приходилось отгонять рыком. Достаточно грозным, чтобы ушли.       — Джонни, ты в безопасности, но тебе надо полежать.       Если вожак будет недалеко, это хорошо. Нужно только немного поспать, и тогда силы вернутся - и можно будет бежать и выть счастливую песнь. Надо только немного поспать.       — Джонни, вернись ко мне.       Приходилось слепо тыкаться рядом, ища на запах, где находится пара. Все время было темно, так темно, что глаза, приспособленные к ночи, не различали ничего вокруг. Иногда удавалось ткнуться в ладонь, лизнуть ее, прося еще немного времени на сон.       — Джонни, ты мне нужен.       Нужно было вставать, но было так тяжело, что даже не получалось вилять хвостом. Вожак был рядом, а значит, все было хорошо. И можно было еще немного поспать.       — Джонни…       — Саймон, я думаю, это бесполезно.       — Возвращайся на базу. Я вернусь, когда получится.       — Иногда наступает время отпустить, парень. Попрощайся с ним, как следует. Мы должны вернуться вместе.       — Я останусь здесь.       Если бы можно было понять. Но клонило в сон, и, пока вожак был рядом, можно было поспать.              ***              Джонни-Джонни-Джонни…       Голова.       Все началось в голове - и закончилось в жопе.       Если б его спросил кто, было что-то когда-то похожее на эту боль - он бы не вспомнил. Правда, в этом и заключалась проблема - он не помнил. Ничего и никого, ну, разве что свою мать и семью, и зеленую лужайку у дома. Он даже не помнил свое имя.       Как его звали? Дэн?       Боже милостивый, только не Дэн.       Может быть, Уильям?       Лучше - Дэн. Он не будет носить имя лысоватого монарха гребаной королевской семьи.       Если бы он сам выбирал себе имя, это было бы что-то грандиозно-шотландское, максимально культовое, что-то между Конаном и Вальтером. Может быть, даже Роберт.       Нет, какой-то Роберт светился и ему давно было семнадцать. Он видел это по телевизору с сестрой.       Ее имя он тоже не помнил. Но оно тоже должно было быть максимально шотландское.       Ладно. Пришлось открыть глаза - медленно, тяжело и лениво, и в голове случился взрыв.       А взрывы он любил.       Первым был здоровый старый бидон от молока на заднем дворе, куда он запихал две петарды и маленький пакет с порохом, вытряхнутый из двустволки дяди. Он был очень смышленым мальчиком. Под бидоном ебануло так, что оцинкованная двадцатикилограммовая импровизированная ракета стартанула в сторону луны на первой космической, но тяги ей все равно не хватило. Эта дура пробила парник и раздавила помидоры… чьи?       Жопа тогда от ремня отца болела неделю.       — Эй, он очухался.       Пришлось повернуть голову, и его прострелило до самой поясницы и ног, заставив мир расплыться и закружиться. В любом случае, это явно не бидоном его приложило. Случилось что-то еще. Голоса отдалились и исчезли на несколько секунд, а потом вернулись.       Легкое прояснение также позволило увидеть их лица - общие черты, так как перед глазами все еще была круговерть из точек, пятен и линий, как после пьянки.       — Эй, чувак, ты как?       — Уф, — ответа не нашлось.       — Джон, ты слышишь?       Боже, его что, зовут Джон? Это прекрасно. Он не Уильям и не Дэн, но немного жаль, что не Вальтер. Какие-то воспоминания вспыхивали в мозгу, но слабо. Зато во рту было погано.       Ах, да, наркоз.       — Ща блевану.       Он попытался, но не получилось, видимо, просто было нечем. Жаль было разочаровывать публику и прослыть пиздоболом. В какой-то момент Джон, наконец, смог сфокусироваться на присутствующих.       — Какие ж вы уроды…       Джону казалось, что он всех их знает, но вспомнить, откуда - а, тем более, как их зовут, - не получалось. Сложно было не то, что думать, а даже моргать. Ладно, он сейчас соберется и споет им гимн Шотландии, они должны его слышать.       — Спасибо, Соуп. Сколько пальцев видишь? — поинтересовался тот мужик, что стоял слева. Джон не помнил, как его зовут, но помнил, что с ним было отлично побухивать в баре. Пальцев было три - и все они были средними.       — Три.       — Оставь его, Газ, — второй улыбался, а Джон любил улыбаться, так что тоже оскалился. — Помнишь как тебя зовут?       — Джон.       — А дальше?       — Я думаю, что МакМиллан.       — Почти угадал, МакТавиш.       — Уфф…       Звучало круто, как взрыв в Хиросиме.       — Слушай, док сказал, что это последствие травмы, и ты все вспомнишь… может быть, даже скоро, — сказал тот, которого назвали Газом.       — Ага. Но ты лежи-лежи, сейчас к тебе твой муженек придет.       — Родольфо!       От этого крика в голове зазвенело, но Джон расплылся в тупой улыбке. Ебать, у него был мужик? Вот это нихуя себе. Интересно, какой он? Наверное, очень красивый, иного быть у Джона точно не могло. Это надо же, у него был мужик, которого он не помнил, и которому сказал “да”. Смутные воспоминания нахлынули на него быстро.       Это была Тоскана? Пляжи Франции? Такие уебищные вычурные особняки были только в самых всратых местах мира. Море, море мрамора и море голых скульптур. Зато там были шикарные скалы, и козьи дорожки.       Ой, да ладно, наверное, это были шотландские скалы. Ему бы очень пошел килт - он бы даже ноги брить не стал.       Парни рядом с койкой еще препирались, когда дверь открылась и пустила еще одного посетителя.       — Уффф…       Джон на сто процентов был уверен, что сорвал весь куш в казино, когда решил пожениться с этим здоровым лбом, одетым в черное.       — У меня губа не дура, — заявил Джон, улыбаясь. — Я отхватил охуенного мужика.       — Боже, Соуп, заткни ебало… — послышалось со стороны, но хуй там - почему это он не должен восхищаться своим крутым, пиздатым и сильным мужиком?       — Детка, я тоже счастлив тебя видеть, — Джон попытался протянуть к нему руку, но катетер в вене был слишком тяжелым. — Почему ты носишь паранджу? Это я заставил тебя это носить? Ты же не урод там, верно?       — Определенно, наоборот, — с тяжелым вздохом ответил этот прекрасный - безусловно - принц.       — Ооо, — простонал Джон, довольно улыбаясь. Силы возвращались к нему. — Тогда я правильно все сделал. А теперь иди и поцелуй меня, чтобы я восстал, как твоя любимая принцесска.       — Джонни…       Голову пронзила боль, и очень, очень медленно ворох разрозненных и болезненных воспоминаний начал собираться в стройный хор произошедших событий.       Определенно, очень много событий привело Джона “Соупа” МакТавиша в это место, где он безжалостно и тупорыло, с подачи беззвучно ржущего Родольфо, подкатывал к лейтенанту Райли.