Чужая вера

Утро выдалось серым и туманным, словно сам Стамбул скорбел по уходящей султанской семье. Во внутреннем дворе Топкапы уже стояли тяжелые дорожные кареты, запряженные четверками вороных коней. Слуги молча, без лишнего шума грузили сундуки Лизы. ​Дин стоял на ступенях дворца. На нём не было парадного бархата — лишь простой военный кафтан. Он смотрел, как его шестилетний сын Бен, сонный и напуганный, держится за подол материнского платья. Сердце Дина болезненно сжалось. Жалость к этой женщине, которая когда-то была его первой любовью, глухой хваткой сдавила горло. Он ведь не хотел этого, не хотел ломать ей жизнь. ​Дин спустился по ступеням и присел перед сыном на корточки, аккуратно взяв его за плечи: — Бен, слушай меня внимательно. В Эдирне большие леса, там много птиц и зверей. Ты будешь учиться ездить верхом, как настоящий воин. А я… я буду приезжать. Обещаю. ​Мальчик шмыгнул носом и кивнул, преданно глядя на отца. Дин поднялся и перевёл взгляд на Лизу. Она выглядела истощённой, под глазами залегли глубокие тени после выкидыша, но в её лице больше не было прежней мягкости, только ледяная, глухая стена. ​— Лиза, — тихо, так, чтобы не слышали слуги, произнёс Дин. — Прости. Но ты сама не оставила мне выбора. Ты нарушила закон этого гарема. ​Лиза горько, едва заметно усмехнулась. Из рукава её тяжелого платья что-то блеснуло. Она протянула руку и с тихим звоном швырнула на мраморные плиты, прямо к сапогам Дина, то самое серебряное кольцо с синим камнем, которое силой сорвала с пальца Каса. ​— Забери свою дешёвку, Дин, — хладнокровно, без слез выдохнула она. — Отдай его своему рабу. Пусть носит. Но помни одну вещь: этот дворец проклят. Сегодня ты высылаешь меня, а завтра этот чужеземец сожрёт тебя самого. И Сэма. И всю твою империю. ​Она резко развернулась, подхватила Бена на руки и скользнула вглубь кареты. Дверца захлопнулась со зловещим стуком. Караван тронулся, оставляя после себя лишь клубы пыли и тяжелый кашель стражи. ​Дин медленно наклонился, поднял с земли кольцо, испачканное придорожной грязью, и крепко зажал его в кулаке. Жалость испарилась, уступая место ярости. Она посмела бросить ему вызов перед всем двором.

***

​ ​Через час гарем Топкапы был собран в главном зале. Наложницы стояли, выстроившись ровными рядами, испуганно глядя в пол. Бобби-ага застыл у султанского возвышения, нервно перебирая пальцами полы своего шелкового тюрбана. Рядом с троном стоял Сэм Винчестер — его лицо было каменным, а челюсти сжаты так, что желваки ходили ходуном. Великий Визирь едва сдерживал гнев из-за ссылки Лизы. ​Тяжёлые двери распахнулись. Дин вошёл стремительно, чеканя шаг. Следом за ним, на шаг позади, шёл Кастиэль. ​Кас выглядел сурово. Рассечённая бровь была обработана лекарями, синяк на скуле налился багрово-синим цветом, но синева его глаз горела опасным, победным огнём. На нём был новый кафтан из плотного чёрного шёлка, сшитый Ровеной. Он больше не выглядел как беззащитная жертва погрома. Он выглядел как выживший хищник. ​Дин поднялся к трону, но садиться не стал. Он развернулся к притихшему залу. ​— Слушайте мою волю, — громко, так, что эхо ушло под своды, объявил Султан. — Лиза-султан покинула этот дворец. Отныне порядок в гареме будет иным. Этот человек, — Дин указал рукой на Каса, — больше не просто наложник. Он — мой единственный и главный Хасеки. Его имя — Кастиэль, и отныне его слово здесь равно моему слову. Кто поднимет на него руку — пойдёт на плаху. Кто посмотрит косо — лишится языка. Бобби-ага, выдели ему лучшие покои на этаже фаворитов. ​По залу пронёсся тихий, испуганный выдох десятков рабынь. Кас медленно поднял правую руку, и все увидели, что на его среднем пальце снова сидит то самое серебряное кольцо, которое Дин лично очистил от грязи. ​Кас перевёл взгляд на Сэма. Сэм смотрел на него в упор, и в этом взгляде Великого Визиря читалась чистая, беспощадная жестокость. Сэм не просто не признавал этот статус — он мысленно уже выносил Касу смертный приговор.

***

​Вечером того же дня в глубоких, полутемных подвалах канцелярии Великого Визиря было непривычно душно. Сэм Винчестер сидел за столом, листая государственные свитки, но мысли его были далеки от налогов. ​Дверь тихо скрипнула, и в кабинет, воровато оглядываясь, вошёл Бобби-ага. Главный евнух выглядел испуганным — высылка Лизы показала, что Дин больше не щадит никого. ​— Сэм-паша… вы звали меня? — Бобби поклонился, сминая в руках платок. ​Сэм медленно отложил перо. Он поднялся из-за стола — огромный, широкоплечий, нависая над евнухом всей своей визирьской мощью. В его глазах не было привычной братской мягкости. Сейчас это был второй человек в империи, который защищал свои интересы. ​— Бобби, — тихо, с леденящим нажимом произнёс Сэм, подходя вплотную. — Скажи мне, ты ведь любишь свою голову? Тебе нравится, что она всё ещё сидит на твоих плечах? ​Бобби сглотнул, его глаза округлились: — Сэм-паша, помилуйте… Я верно служу Повелителю и Валиде уже двадцать лет! ​— Тогда слушай меня сюда, — Сэм резко схватил Бобби за воротник кафтана, притягивая к себе так, что евнух почувствовал запах его дорожной кожи. — Дин ослеп. Он сослал мать своего сына из-за этого чужеземца. Этот Кастиэль — яд, который медленно убивает моего брата. Если гарем перейдёт под его контроль, Топкапы превратится в бойню. ​Сэм отпустил Бобби, сильно толкнув его назад: — С сегодняшнего дня ты шпионишь за Кастиэлем. Каждый его шаг, каждое слово, каждый кубок, который он пьёт, и каждый человек, с которым он говорит — всё это должно быть на моём столе до того, как взойдёт солнце. Если ты утаишь от меня хоть одну деталь… я лично найду палача, который зашьёт тебя в мешок вслед за слугами Лизы. Ты меня понял? ​Бобби, дрожа всем телом, судорожно закивал: — Понял, Сэм-паша… Всё сделаю. Всё доложу. ​— Свободен, — отрезал Визирь, поворачиваясь к окну. ​Когда Бобби выскочил за дверь, Сэм сжал кулаки. Первые пешки были расставлены. Он знал, что Дин не простит ему предательства, если узнает. Но Сэм верил, что спасает брата и империю от чужака.

***

​Пока гарем шептался о новом статусе Кастиэля, на заседании Дивана пахло не благовониями, а настоящим порохом. Дин сидел на троне, подперев подбородок рукой, и его взгляд не обещал ничего хорошего. ​Напротив него стоял глава янычарского корпуса — огромный, бородатый Аластор-паша. Он держал руку на эфесе ятагана и говорил дерзко, едва ли не глядя Султану в глаза: — Повелитель! Янычары недовольны. Мы вернулись из похода на венгров, а жалованье выплачено не полностью. Казна пуста, зато во дворце шьют шёлковые кафтаны для новых… фаворитов. Нам плевать, с кем Султан делит ложе, но армия проголодалась. Если до пятницы мешки с золотом не прибудут в казармы — янычары перевернут котлы. ​Перевернуть котлы у османов означало одно — официальное объявление бунта. Паши в зале испуганно замерли. Сэм Винчестер напрягся, готовый в любой момент скомандовать личной страже обнажить мечи. ​Дин медленно поднялся. Жалость, которую он испытывал утром из-за отъезда Лизы, окончательно сменилась суровым оскалом. Он сошёл с помоста, и его шаги тяжело отозвались в гробовой тишине. Дин остановился вплотную к Аластору. ​— Ты пугаешь меня котлами, паша? — тихо, с обманчивой мягкостью спросил Дин. — Ты забыл, кто вёл вас на Буду? Ты забыл, чья кровь на твоём кафтане? ​Дин резким движением выхватил из-за пояса Сэма короткий кинжал и одним точным ударом вогнал его под подбородок Аластора-паши. Сталь вошла легко, до самой рукояти. Глава янычар даже вскрикнуть не успел — его глаза закатились, и грузное тело рухнуло на мраморный пол Дивана, заливая ковры тёмной кровью. ​Дин брезгливо выдернул кинжал, бросил его на стол перед онемевшими пашами и повернулся к брату: — Сэм. Назначь нового главу корпуса. Выплати им половину из моих личных запасов. А голову Аластора выстави на воротах Топкапы. Пусть знают, что бывает с теми, кто считает мои деньги и указывает, кого мне держать в постели. ​Сэм молча поклонился, но внутри у него всё горело от пугающей мысли: Дин становился неуправляемым. Защищая Кастиэля и свою власть, он уже начал рубить головы высшим чинам империи. ​

***

​Жестокость Дина на Диване породила ответную жестокость внутри дворца. Сторонники старого порядка и верные люди сосланной Лизы поняли: если Кастиэля не убрать сейчас, Султан казнит половину Стамбула. А то, что фаворит — мужчина и не может родить наследника, делало его в глазах заговорщиков «неправильным проклятием», которое нужно выжечь. ​Поздним вечером Кас сидел в своих новых, просторных покоях Хасеки. На столе стоял ужин, принесённый слугами — жареная ягнятина, рис и кувшин со свежим гранатовым соком. Кас устало потёр ноющую от побоев скулу. Ему было тяжело. Он понимал, что Сэм и Валиде Мэри никогда не оставят его в живых, если он расслабится. ​Дверь тихо приоткрылась, и в покои скользнул Бальтазар. Его лицо было бледным, а вечная ухмылка исчезла. ​— Кас, не трогай еду, — быстро шепнул блондин, подлетая к столу. ​Кас нахмурился, опустив кубок, который уже поднёс к губам: — Что случилось? ​Бальтазар вытащил из-за пазухи небольшую серебряную иглу и опустил её прямо в тёмно-красный гранатовый сок. Через секунду кончик иглы покрылся плотным, матово-чёрным налётом. ​— Смертельный яд. Привет из покоев покойного Аластора-паши или от недобитых слуг Лизы, — Бальтазар тяжело выдохнул, глядя на кувшин. — Тебя хотят убрать тихо, Кас. Без шума в коридорах. Дин на Диване сегодня зарезал человека ради тебя, и гарем теперь в панике. Они знают, что ты парень, детей у тебя не будет, а значит, ты держишься только на безумной страсти Султана. Они будут травить тебя, резать во сне, подкупать слуг. ​Кас медленно поднялся, глядя на почерневшую иглу. В его синих глазах отразилось холодное пламя свечи. Нападение в прачечной научило его многому, но эта тихая, подлая попытка отравить его соком вызвала у него лишь глухую, леденящую ярость. ​— Они думают, что если я не могу родить Дину ребёнка, то я слаб? — хрипло произнёс Кас, беря кувшин с отравленным соком в руку. — Они думают, что я буду прятаться? ​— Кас, ты куда? — испуганно отпрянул Бальтазар. ​— Назад дороги нет, Бальтазар, — Кас направился к дверям, его чёрный шёлковый кафтан взметнулся, как крылья ворона. — Они хотели жестокости? Они её получат. Я иду к Султану. И этот кувшин выпьет тот, кто его сюда принёс.