Чужая вера

***

Горячий, густой пар медленно поднимался к высокому куполу султанского хаммама, оседая крупными прозрачными каплями на резном белом мраморе. Воздух здесь был тяжёлым, пряным, насквозь пропитанным ароматами лавандового масла и дорогого мыла, которое привозили для правителя из самого Дамаска. ​Дин сидел на тёплом мраморном возвышении в одном лишь набедренном платке. Его широкие плечи, покрытые старыми шрамами от янычарских сабель, расслабленно опустились. В этой глухой, изолированной от всего дворца комнате не было Султана Сулеймана — здесь был просто уставший от всего мужчина. ​Кас стоял чуть поодаль. Пар красиво окутывал его фигуру, скрадывая угловатость плеч. Синяк на скуле уже начал желтеть, но следы от пальцев слуг Лизы на его шее всё ещё выглядели пугающе чёткими. ​— Подойди ближе, Кас, — тихо сказал Дин, протягивая руку. Его голос в замкнутом пространстве хаммама звучал мягко, с непривычной для слуг хрипотцой. — Хватит стоять у стены, словно ты всё ещё ждёшь удара в спину. Тебя здесь никто не тронет. ​Кас медленно ступил по влажному полу. Ноги чуть скользили. Он опустился на колени на мраморную скамью рядом с Дином. Султан не стал звать слуг-банщиков — он сам взял тяжёлую деревянную чашу, зачерпнул тёплой воды из мраморного источника и медленно вылил её на голову Каса, пальцами перебирая его волосы. ​Вода тонкими струйками побежала по тёмным волосам, смывая остатки дневного напряжения. Кас зажмурился, и из его груди вырвался тихий, едва слышный вздох облегчения. Он всегда пытался казаться бесчувственным, черствым. Но на самом то деле он не был таким. Вся эта тяжесть последних дней — высылка Лизы, труп слуги у конюшен, яд в гранатовом соке — сейчас словно растворялась под тёплыми пальцами его Сулеймана. ​Дин взял кусок мягкой шёлковой ткани, намылил его и начал аккуратно, едва касаясь, промывать исцарапанные плечи Каса. Его большие, мозолистые ладони воина были удивительно нежными. ​— Мне тяжелоо, Кас, — негромко произнёс Дин, смывая мыльную пену с его лопаток. — Паршиво от того, что я запер тебя в этой золотой клетке, где каждый кубок может стать последним. Я думал, что султанская воля — это закон. А оказывается, я должен защищать тебя даже от собственной семьи. ​Кас повернул голову, глядя на Дина своим глубоким, синим взглядом. Вода стекала по его лицу, делая ресницы тёмными и длинными. ​— Ты не виноват, Дин, — Кас протянул руку и впервые сам, несмело, немного боясь, коснулся тёплой щеки Султана, чувствуя жёсткую щетину. — Ты дал мне больше, чем просто жизнь во дворце. Ты дал мне себя. И ради этого я готов терпеть и яд, и косые взгляды твоего Дивана. Главное… не отпускай мою руку, когда станет совсем темно. ​Дин ничего не ответил. Он просто подался вперёд, накрывая губы Каса глубоким, горячим поцелуем, в котором смешались вкус лавандового мыла, солёный привкус их общей усталости и глухое, отчаянное желание защитить этот хрупкий мир, созданный ими среди крови и шёлка Топкапы. Пальцы Каса с удивительной нежностью для Сулеймана проходились по телу Дина, очерчивая каждую мышцу под тонким слоем кожи, будто пытаясь запомнить все и не забывать. ​

***

​Позже, вернувшись в султанские покои, где уже горели высокие свечи, Дин подошёл к своему секретеру. Кас, завернутый в просторный халат из белого египетского хлопка, сидел на краю огромной кровати, внимательно наблюдая за каждым его движением. ​Дин достал из ящика чистый лист плотного пергамента, обмакнул перо в чернила и быстро, чётким размашистым почерком написал несколько строк. Затем он достал тяжёлую золотую печать Султана, прижал её к расплавленному сургучу и дождался, пока оттиск застынет. ​— Возьми, — Дин подошёл к Касу и протянул ему бумагу. ​Кас пробежал глазами по строчкам. Его пальцы дрогнули. Это была вольная. Официальный документ, скреплённый личной тугрой Султана, провозглашавший, что Кастиэль из рода Новак больше не является рабом, военным трофеем или собственностью династии. Отныне он был свободным человеком империи. ​— Дин… зачем? — Кас поднял на него удивлённый взгляд. — Хасеки не получают вольные просто так. Это нарушает все традиции. Сэм сойдёт с ума, когда узнает. ​— Плевать на Сэма, — отрезал Дин. Он присел рядом с Касом и вытащил из-за пояса небольшой, но увесистый предмет. Это был изящный кинжал в ножнах из воронёной стали, украшенный по эфесу крупными синими сапфирами, точь-в-точь под цвет глаз Каса. — Свободный человек имеет право носить оружие, Кас. Твоё кольцо — это знак для гарема. Эта бумага — знак для Дивана. А этот клинок… это знак для всех остальных. ​Дин вложил кинжал в руку Каса, накрывая его пальцы своими: — Носи его под кафтаном. Всегда. Кухня, сад, библиотека — неважно. Если меня не будет рядом, а к тебе протянут руки слуги Сэма или люди янычар — бей первым. Султанский суд тебя оправдает. Ты меня понял? ​Кас крепко сжал холодную рукоять клинка. Сталь приятно холодила ладонь, возвращая ему давно забытое чувство контроля над собственной судьбой. ​— Понял, Повелитель, — тихо ответил Кас, и на его губах впервые за долгие дни появилась слабая, но уверенная улыбка.

***

​Ночь над Стамбулом была безлунной. В портовом районе Галаты, вдали от сияющих огней Топкапы, в полутёмной таверне у самой воды было сыро и пахло гнилой рыбой. ​Сэм Винчестер сидел в самом дальнем углу, накинув на голову глубокий капюшон простого дорожного плаща. Великий Визирь империи не должен был находиться здесь, но ставки были слишком высоки. Напротив него за деревянным столом сидели двое — бывшие верные офицеры убитого Аластора-паши, злые, пахнущие дешёвым табаком и конским потом воины. ​— Сэм-паша, — тихо прохрипел один из них, нервно оглядываясь на спящего за стойкой трактирщика. — Янычары не забыли кровь Аластора на ковре Дивана. Султан рубит головы своим лучшим генералам ради этого синеглазого мальчишки. Корпус готов к действию. Скажи только слово, и мы вырежем весь гарем. ​— Нет, — ледяным тоном оборвал его Сэм. Его огромная фигура в полумраке казалась монолитом. — Кровавый бунт нам не нужен. Дин выставит пушки и сожжёт казармы, если вы тронете дворец. Действовать нужно тоньше. ​Сэм залез в карман плаща и выкатил на стол тяжёлый кошель, который глухо звякнул чистым золотом. ​— Через два дня, в четверг, Кастиэль выйдет из дворца. Бобби-ага шепнул мне, что фаворит планирует поехать в городскую аптеку за редкими мазями для своих ран. С ним будет минимальная стража — Дин не захочет привлекать внимание к его выездам. ​Сэм пододвинул золото к офицерам, и его глаза в темноте блеснули беспощадным, жестоким расчётом: — Нападёте на караван на узкой улице у рынка. Стражу — в расход. Кастиэля не убивать. Повторяю: живым он нужен мне больше, чем мёртвым. Увезите его в заброшенную крепость у Чёрного моря. Спрячьте так, чтобы сам дьявол не нашёл. Когда Дин поймёт, что его любимая игрушка пропала, мы заставим этого чужеземца навсегда исчезнуть из нашей империи. ​Наёмники переглянулись, и на их лицах расплылись хищные улыбки. Они забрали кошель. ​Сэм поднялся, поправил капюшон и вышел в сырую стамбульскую ночь. Сердце Великого Визиря бешено колотилось, но назад дороги не было. Ради брата, ради спасения династии от «неправильного» фаворита Сэм Винчестер только что подписал указ о начале самой грязной игры в своей жизни.