The neighborhoods

Двадцать четвёртого марта, ровно за месяц до премии, случилось это. Ландо приехал домой, как обычно, во втором часу ночи. В квартире было тихо и пусто. Норрис разулся, прошёлся по комнатам, заглянул даже в ванные. Родителей не было. Парень на всякий случай пролистал ленту чатов в поисках сообщения от кого-то из них. Тоже пусто... Дрожащий большой палец опустился на кнопку вызова. Долгие гудки, на самом деле длящиеся пару секунд, растянулись на минуты. Мать телефон не брала. Отец... отец взял. С пятого раза. - Да. - хриплый голос разрезал оглушающую тишину тёмной квартиры. - Что случилось? - Ландо закусил щеку изнутри, в панике бегая глазами по пространству перед собой. - Мать твою в больницу положили. - мрачно ответили ему. - Почему? - парень спросил это таким тоном, как будто знал ответ и просто ждал подтверждения. Не ждал. Не надо. - Рак четвёртой степени у неё, сказали, что-то вырезать будут. Ландо осел. Он в прямом смысле плюхнулся на колени, а затем перекатился на ягодицы. Прижался спиной к стене, откинул голову. Кажется, ударился. Не помнит. Самым страшным и прорезаввшимся среди всех ощущений была интонация, с которой Адам сообщал ему всё это. Парень не слышал ни капли обеспокоенности, да что там, он даже заинтересованности в происходящем не слышал. Мозг коротнуло. Перед глазами на секунду потемнело. Кадык дёрнулся, чисто машинально пропуская слюну, которая наткнулась на ком размером с Юпитер. Такой же большой, и такой же горячий. - В какой вы больнице? - просипел Норрис. - Которая на кругу. - коротко пояснил отец, но парень всё понял. Зрение сфокусировалось резко, как будто щёлкнули аварийным включателем. Вся сила нейронных связей сконцентрировалась на времени. Тело двигалось на автомате, пока в голове тикал секундомер. Вызвать такси, захватить документы, спуститься к подъезду, запрыгнуть в машину. Картинка за окном расслоилась, превратившись в тёмное, почти чёрное месиво, изредко разрываемое каплями фонарей. В больницу он залетел на скорости испуганной лошади, чуть ли не снося дверь с петель. Отца не увидел, хотя, как оказалось позже, он сидел на скамье прямо у входа. Медсестра, остановившая Норриса, молча указала на кабинет в другой стороне коридора. Ландо быстрым шагом его пересёк, уткнулся лбом в стекло. Грудная клетка поднималась и опускалась, как метроном, продолжая отсчитывать время. Правда, уже неизвестно, до чего. Он простоял так, по ощущениям, несколько часов. Покрасневшие и зудящие от редкого моргания глаза смотрели в одну и ту же точку, когда дверь открылась и из кабинета вышел врач, стягивая перчатки. Норрис развернулся на сто восемьдесят так резко, что мужчина, явно уставший, как собака, дёрнулся от неожиданности. - Сын? - коротко спросил он, пристально разглядывая парня светлыми глазами поверх маски. Ландо быстро кивнул. Врач отзеркалил движение. - Пойдём, напечатаю заключение, а ты послушаешь. Норрис не помнил, куда они шли и как выглядел кабинет. В голове только компьютерным кодом ложились слова. Безжалостные, но необходимые. - Прогноз неутешительный. На фоне хронически повышенного нервного напряжения болезнь развилась критически быстро. Мы удалили всё, что могло дать метастазы, но очаг убрать не получится. Введём химиотерапию, но, учитывая то, что мы имеем дело с полипами, их реакция неизвестна. Может, поможет, а может, только ухудшит. Пациент останется в больнице на весь срок лечения. Тут важны постоянные наблюдения и, в случае ухудшения, моментальное реагирование. Ландо смотрел на седоволосый профиль мужчины широко распахнутыми глазами. Внутри - пустота. В голове - на повторе заключение. Ситуация не просто патовая, а прямо-таки дрянь из рук вон. Отец ждал его на улице, засунув одну руку в карман, а второй держа сигарету. - Всё узнал? Если бы Ландо не был измотан до состояния нестояния, он бы обязательно распознал эту насмешливую нотку в голосе отца. Но он был не в ресурсе. Вообще. На протяжение двух следующих недель Ландо после клиники ехал в больницу. Он сидел у матери в палате ровно двадцать семь минут, а затем, тихо прощаясь и никогда не глядя в глаза, уходил. Премия висела над ним приближающейся громадой. Теперь дело было не только в долгах, но и в оплате лечения матери. Парень уже расчитал, куда и сколько выложит из призовых, чтобы покрылось всё. О том, чтобы оставить деньги себе речи и не велось. Каждое утро Норрис вставал с мыслью, что он должен. Должен подняться, одеться, сесть в автобус, затем в метро, затем ещё в один автобус, войти в двери клиники, со всеми вежливо поздороваться и сесть за ноутбук, стоящий на столе, окружёном их материалами и записями. Каждый вечер Норрис вставал из-за экрана с мыслью, что он обязан. Обязан накинуть кожанку, выключить свет, со всеми оставшимися вежливо попрощаться, сесть на автобус, потом на метро, потом опять на автобус, подняться в палату, выслушать новости от матери и поехать домой. Чтобы на следующий день проделать всё то же самое. Он не позволял себе ни на секунду впустить в голову мысль, что может дать слабину. Ландо не просто работал или вкалывал. Он ебашил. До крови из носа, до чёрных мушек перед глазами, до бесконечных головокружений и болей в плечах и челюсти. Потому что никто, кроме него, этим не занимался. И не занялся бы. Отец крайне неспешно пытался разрулить дела с долгами, а бабушка и вовсе делала вид, что ничего не происходит.