The neighborhoods

18 апреля 2024 года. 23:48. Затекшая шея благодарно расслаблялась под пальцами, разминавшими мышцы. Перед уставшими, до неприличного красными глазами висела готовая статья, отправляющаяся на почту организатора премии. До выступления оставалось шесть дней. Чуть меньше недели. От этого осознания засосало под ложечкой. Ландо это ощущение любил. Оно напоминало о том, что он всё ещё живой человек, а не суповой набор из двухсот шести костей, восьмисот пятидесяти мышц и девятисот связок. Поднявшись со стула, Норрис от души прохрустел всем, что хрустит и потянулся. Губы тронула слабая, но довольная улыбка. Остался финальный этап. Дорога до больницы пролетела на удивление быстро. Ландо впервые искренне улыбнулся охраннику и медсёстрам, взбежал по лестнице, вошёл в палату. И замер. Мать лежала с закрытыми глазами. Её лицо было какого-то неествественно бледного цвета, даже хуже, чем сразу после операции. Парень подошёл ближе. Рука плохо слушалась, но он всё равно поднял её и с крупной дрожью поднёс к носу женщины. Ноль колебаний воздуха. Ландо аккуратно схватил запястье, вжал большой палец под ладонь. Тихо. Мертвенно тихо. Что-то выключилось. В нём самом. Он физически почувствовал, как что-то внутри оборвалось и покинуло тело. Парень обошёл койку, нажал кнопку вызова персонала, опустился в кресло. Он больше не смотрел на мать. Вернее, на её тело. Ландо разглядывал свои кроссовки и думал о том, что их нужно помыть. Медсестра пришла быстро. Кинула взгляд сначала на Норриса, потом на больничную койку. Ахнула, помянула Господа и выбежала. Господа... Ландо перестал следовать за ним после смерти бабушки. Потому что она была последним человеком, кто её заслуживал. Тем более такой мучительной. Парень верил в судьбу, в силу Вселенной. Но не в одного, которого выдумали люди, чтобы объяснить необъяснимое. Он долго над этим размышлял и пришёл к выводу, что лучше двигаться по своим принципам и нормам. Так хотя бы не будет разочарования от того, что твои искренние мольбы никто не услышал. В палату вбежали трое. Ландо подхватили под локоть, вывели, усадили на скамью, протянули стаканчик с чаем и какую-то таблетку. Он покачал головой. Набор оставили рядом. И снова ушли. Парень приехал домой в момент, когда отца вызвали, чтобы подписать все документы, так как Норрис-младший ещё был несовершенолетним. До дня рождения оставался месяц и шесть... Нет, уже пять дней. В одиночестве дамбу прорвало. Всё началось с резкого приступа удушья, от которого подкосились ноги. Затем накрыла тошнота. Ландо вырвало раза три, может, больше. Внутренности сводило. Под закрытыми веками плясали радужные пятна. Но он не плакал. В виски долбил пульс, живот тянуло так, что, казалось, сейчас что-то внутри лопнет и расползётся в брюшной полости ртутной отравой. Ландо, еле как державший себя на руках, опираясь о края раковины в ванной, сдался. Рухнул на пол, ушибив бедро и колено, свернулся в клубок, откинул затылок на бортик ванной. Из горла вырывались хриплые, нездоровые вдохи, что-то бурлило в гортани. Картинка размывалась. Сердце, желудок, кишечник сводило до невозможности дышать. Ландо казалось, что он сейчас умрёт. По-настоящему. Просто мозг резко отключится и больше не заработает, как перегревшийся блок питания. А потом всё зачесалось. Всё и сразу. Норрис раздирал кожу, панически пытаясь снять с себя это ощущение. Он бился затылком о кафель ванной, топал ногами, трясся в каких-то психованных конвульсиях. И в момент, когда приступ достиг своего апогея, в мозгу вдруг, как в компьютерной игре, появилась кнопка. Отключить. Вырубить всё, что сейчас разрывало и разъедало. Отказаться от чувств, эмоций, ощущений. От всего, что заставляло страдать и метаться в агонии. Ландо замер на секунды три, а потом мысленно со всего маху впечатал ладонь в эту кнопку. Его крупно передёрнуло в последний раз и... отпустило. В голове прояснилось, пришло ощущение физической боли от ран и ссадин по всему телу, заныл побитый затылок и синяки на ногах. Но внутри было тихо, как в белой комнате для особо тяжёлых пациентов психиатрии. Норрис распластался на полу, глядя в потолок стеклянными глазами. Больше не было ничего. Но это ничего пока было куда лучше, чем всё и сразу.