Исцеляя легенду

Голова трещала со страшной силой, и открыть глаза казалось кощунством, но звук ржания лошадей в мегаполисе настораживал достаточно, чтобы перебороть себя. Анна открыла глаза и тут же зажмурилась обратно. Она полулежала под высокой елью на обочине раздолбанной грязной дороги, а странного вида человек в коричнево-серой запачканной одежде пытался вызволить свою телегу с лошадью из грязи, при этом смачно ругаясь на французском. «Так, это уже глюки, чем промышляет новый профессор в свободное от работы время? Может химией?». Голова все еще сильно болела, но, подняв руку ко лбу, Анна тут же нахмурилась. Ее одежда изменилась, вместо привычной блузки и кожаной юбки какое-то длиннющее простецкое платье, несколько юбок под ним из грубой, судя по всему, льняной ткани грязно белого и коричневого цветов. Даже не желая знать, что случилось с нижним бельем, девушка вдруг нащупала рядом небольшую сумку. В ней оказалось несколько мешочков с перетертыми травами и моток узких тканевых полосок. «Ну прямо набор странствующего лекаря» с кривой ухмылкой подумала Анна, и тут же услышала, как несчастный пленник дорожной распутицы громко вскрикнул. Громко так, натурально, с матом, совсем не похожим на сонный бред. Похоже он поранил руку, пока пытался освободить свое скромное имущество из глубоких грязевых борозд. Быстро взвесив все «за» и «против», Анна решила, что сидеть на обочине можно и до второго пришествия, а вот такого шанса заработать доверие и, возможно, посильную помощь в ее весьма странном положении, может и не подвернуться. – Добрый день, уважаемый. – Приблизившись к тихо шипящему и баюкающему поврежденную руку мужчине, Анна едва удержала на лице невозмутимое выражение. Она только что заговорила на французском языке, который пару раз в жизни слышала, и то в песнях. Это было очень странно и все больше смахивало на очень реалистичный сон. – Я — странствующий лекарь, и могу оказать Вам помощь. – Мужчина поднял на нее бледно-зеленые глаза, и в них проскользнул огонек недоверия. – Какой с тебя лекарь, красавица, иди куда шла. – Скосив глаза, девушка обнаружила выпутавшуюся из косы прядь волос с характерным золотым отливом. Порадовавшись, что, хотя бы внешность проклятый преподаватель ей оставил прежнюю, даже если это был сон, Анна улыбнулась, и достала из сумки свои мешочки. Сгрузив их на телегу, девушка быстро определила содержимое по запаху и, смешав несколько трав, подошла к мужчине. – А вот не надо быть таким самоуверенным. Вы поранились о металлическую часть, и лучше принять мою помощь, чем позже загнуться от заражения крови. – Удивленный ее словами и настойчивостью, мужчина и не заметил, как оказался перебинтованным. – Я несколько заплутала, пока шла, не подскажите, любезный, где я оказалась. – Отойдя от мужчины, который в силу дальней дороги видимо давно не мылся и пах весьма неприятно, попросила Анна. Мужчина внимательно осмотрел перевязку и, видимо по ее качеству убедился, что она действительно лекарь. – Вы в северной Нормандии, что под покровительством славного Филлипа второго. – Полученная информация выбила воздух из легких, и в то же время расставила на свои места: и странную одежду, и ужасное состояние дорог. Франция, двенадцатый век — кошмар и тихий ужас. Зажмурившись, Анна несколько раз ущипнула себя за руку, но разбитая дорога и увязшая телега никуда не делись. «Добро пожаловать в двенадцатый век, тебя ждет увлекательная жизнь, а уж как ты ей распорядишься, зависит от тебя. Удачи!» В голове, как наяву, прозвучал голос профессора, такой мягкий, бархатный, с характерной ехидцей. Теория сна или комы разбивалась о телесные ощущения и воспоминания последних мгновений присутствия в университете. – Эй, девонька, чего это с тобой? – Заметив, как задрожали плечи девушки, что весьма умело наложила ему повязку, спросил мужчина, взъерошив свои жесткие каштановые волосы. – У меня нет денег, чтобы заплатить тебе за помощь, но я могу отвезти тебя в деревню, там будут рады лекарю. – Ухватившись за предложение мужчины, как за спасательный круг, Анна отчаянно закивала, ком в горле после осознания случившегося все еще мешал говорить. – Дяденька, Вы бы ветку покрепче взяли, да вон тот булыжник. – Мужчина удивленно приподнял брови, но принес то, что она попросила. – Положите камень сюда. – Опустил булыжник в грязь рядом с задним, особенно увязшим колесом телеги. – Теперь вставьте вот так палку и по моей команде лягте на нее всем весом. – Отойдя к лошади и схватившись за поводья, Анна натянула их. – Давай! – Мужчина сделал все правильно, и через мгновение, телега с протяжным стоном, освободилась из глубокой грязевой ловушки. – Ох как! А ты смышленая, девица! – Радостно запрыгнув на козлы, мужчина дождался, пока девушка устроится на сене в телеге, и погнал старенькую, но упорную лошадку. «Если я в двенадцатом веке, во времена Филипа второго, значит это где-то тысяча сто восьмидесятые годы…», вдыхая запах чуть преющей соломы и пытаясь рассуждать логически, хотя сама ситуация этому активно препятствовала, думала Анна. – Дяденька, а нет ли вестей со святой земли? Иерусалим еще наш? – Перевернувшись на живот и ползком подобравшись к козлам, спросила Анна сквозь звук чавкающей под колесами грязи. – Конечно наш, красавица. Кто не слышал о славно битве при Монжизаре, что прошла шесть лет назад? Султан сарацин еще долго не сунется в королевство Иерусалимское. – «Шесть лет со дня Битвы при Монжизаре. Значит Балдуину четвертому сейчас двадцать два. Плохо, очень плохо. Осталось всего два года». Сцепив зубы, Анна недобрым словом помянула профессора, раз уж решил ее сюда забросить, мог бы сделать это на пару лет пораньше, а то король на два года сейчас старше нее, а жить ему осталось очень мало. – Приехали, красавица. Звать то тебя как? – Остановив телегу на въезде в небольшую деревушку, спросил мужчина. – Анна, дяденька. А Вас? – Франц. Вон там, в конец улицы, дом пастора, зайди к нему и представься, он человек рассудительный, быстро найдет тебе теплое местечко. – Посмотрев в направлении, куда указывал Франц, Анна с сомнением хмыкнула. Улицей эту грязную тропинку между деревянными покосившимися домишками можно было назвать только с большой натяжкой. – Спасибо, Франц. – Спрыгнув с телеги, и тут же ощутив холодную кашеобразную массу под ногами, Анна сразу решила, что с первой получки купит теплый плащ. Изо рта вырывались облачка пара, и, судя по желтеющей траве, осень уже вступила в свои права. Помахав на прощание рукой простодушному крестьянину, Анна направилась в дом священнослужителя. Ей очень не понравились липкие, завистливые, настороженные взгляды деревенских, занятых подготовкой к долгим холодам. Незаметно поежившись, Анна ускорилась, хотя капельки холодной грязи так и норовили залететь в, сомнительного качества, башмаки. – Есть кто-нибудь дома? – Постучавшись в удивительно добротную для этого места деревянную дверь, громко спросила Анна. За дверью завозились, зашумели, и вскоре ей открыла девочка лет семи с тугими черными косичками. – Ты кто? – Вытерев чем-то перепачканные руки о край фартука, на удивление взрослым голосом спросила девочка. – Странствующий лекарь, мне сказали, что я могу быть полезна пастору. – Девочка прищурила серые глаза и несколько мгновений напряженно вглядывалась в незнакомое, необычное лицо гостьи. – Ладно, идем. – Анна не ожидала, что ее так крепко схватят за руку, и потому не сопротивлялась, когда ее буквально втащили в дом. Пройдя пару темных, узких коридоров за кухней, они попали в маленький, тускло освещенный кабинет, где за столом, в компании пары старых книг, сидел пастор. – Папенька, эта девушка утверждает, что она странствующий лекарь. – Мужчина в пародии на очки с толстыми стёклами кивнул, и девочка быстро вышла из комнаты, оставив их наедине. – Кровопускание делать умеешь? – Оторвавшись от переписывания книги, спросил скрюченный худой мужчина с цепкими, колючими глазами. – Будет надо, сделаю. Но выпускать кровь из тела — только за зря ослаблять организм. И да, я знаю про теорию четырех жидкостей, но посмотрите на мои методы на практике, и Вы убедитесь, что они намного действеннее. – Анна сразу поняла, что этот человек, возможно, сам занимался лечением местных, но делал это как любой средневековый горе-лекарь, а именно — вредил больше чем помогал. – Красивая женщина со знаниями опасное сочетание, можешь и на костер попасть. – Анна сглотнула, но не отступила. Ей нужны были деньги на путешествие в проклятую трижды святую землю, и заработать их можно было только заручившись поддержкой местного авторитета. – Треть дохода Вам. Так же обязуюсь посвящать Вас в тонкости лечения, во избежание недопонимании. – Быстро схватываешь, как звать? – Анна. – Чулан под лестницей и две тарелки каши в день, пока не начнёшь приносить ощутимую прибыль. Больных я тебе найду, будешь принимать в бытовом помещении церкви. – Идет. – Быстро согласившись на все условия, ибо спорить не видела смысла, девушка очень порадовалась, что нарвалась на обыкновенного дельца и скрягу, а не на религиозного фанатика. Так и потянулись дни. Рацион был скуден, больных много. Благодаря авторитету пастора люди не задавали вопросы о методах лечения, а сам пастор, увидев блеск монет, тут же согласился и на заказ у местного кузнеца допотопной версии перегонного аппарата и на закупку дополнительных трав. Скоро в его церковь начали стекаться люди и с окрестных деревень, причем далеко не только малоимущие крестьяне. Анна морщилась от алчного блеска маленьких крысиных глаз, но терпела, продолжая перевязывать поеденную подагрой ногу местного лорда. Мужчина за сорок подозрительно активно рассказывал о своих владениях и доходах, в то время, как мысли девушки витали возле двух маленьких братьев с переохлаждением ног и проблемами с почками. – На сегодня все, милорд, приходите через два дня, и постарейте хоть иногда поднимать ноги повыше. – Выдав рекомендации недовольному столь скупым обращением «хозяину жизни», Анна присела на соломенный тюфяк рядом с малышами. Их мать, сухонькая, голодная женщина, потерявшая мужа лесоруба в прошлом году, вертелась, как могла, работая швеей в три смены, но пастор то и дело грозился выкинуть больных малышей за неуплату лечения. Потрепав медные кучеряшки, Анна кивнула сестре милосердия, и та быстро принесла две миски с еще теплой кашей. Увидев доходы от лечебного кабинета, пастор быстренько переквалифицировал всю церковь в лечебницу, хоть деревенские и начали роптать на подобное пренебрежение к дому господа. Анну же вполне устраивало такое решение. И благодаря увеличению числа пациентов, она смогла позволить себе погасить долг матери малышей за лечение. По крайней мере теперь им не грозила смерть от холода и голода на улице, с приближением ноября на которой стало совсем стыло. – Спасибо, добрый ангел. – Прошептал старший мальчик лет восьми, за обе щеки уплетая кашу, и Анна лишь тепло улыбнулась. Она с большим трудом привыкала к особенностям местного быта, запахам, холоду каменных стен церкви, и темноте маленькой комнатушки под лестницей. – Можем мы чем-нибудь отплатить за Вашу доброту? – Большими наивными глазами всматриваясь прямо в душу, спросил мальчик. – Я помогаю вам бескорыстно. Однако, если действительно хотите отблагодарить, помогите мне с мыловарением в подвале церкви. Нужно улучшать состояние гигиены в нашей деревеньке. – Мальчики поднялись и, выпив настой для почек, отправились следом за Анной. Надо было видеть радостный блеск глаз пастора, когда к его доходам от самопровозглашённой лечебницы добавились еще и средства от продажи весьма недурного, вкусно пахнущего и пенящегося мыла. Но вот, спустя месяц ее пребывания в деревне, к ним пришел странный человек. Анна встретила его на рынке, когда докупала недостающие травы, и от вида незнакомца все торговцы как-то быстро попрятали товар. Человек был с ног до головы закутан в ветхую, драную ткань, со следами долгой дороги, а на шее его болтался и позвякивал крупный ржавый колокольчик. – Прокаженный. – Пронесся по рядам брезгливый шепот в редкий погожий день ноября. – Анна осталась стоять на месте, глядя на всеми покинутого человека блестящими от предвкушения глазами. – Любезный! – Человек сначала даже не понял, что обратились к нему, и продолжил медленно ковылять вдоль рынка к церкви. – Любезный, я к Вам обращаюсь. – Ропот священного ужаса пронесся по прилавкам, когда тонкая рука с чистой белой кожей опустилась на покрытое грязной тканью плечо. Мужчина резко вздрогнул и обернулся, из-под драной тряпки, закрывавшей лицо, показались удивленные карие глаза, с покрасневшими белками. – Какими судьбами в нашем захолустье? – Мужчина попытался что-то ответить, но его прервал напуганный голос лавочника, что обычно продавал лекарю травы. – Аннет, ты ослепла? Это же прокаженный, отойди от него немедленно! – Старик травник явно о ней беспокоился, и уже взял дубинку, чтобы отогнать проклятого человека от местной достопримечательности. – Я не слепая, Пьер, и не глухая. Прекрасно вижу, что это прокаженный. Прокаженный, а не проклятый. А ну спрячь дубинку, темнота. – Рынок замер, словно громом пораженный. Люди не смели даже перешептываться, а Пьер с большим сомнением опустил палку с ржавым гвоздем и вернулся назад. Все деревенские принялись с суеверным ужасом наблюдать за своим лекарем, потаенно крестясь. – И так, каким судьбами в нашем захолустье, любезный? – Повторила свой вопрос Анна. Мужчина даже как-то немного выпрямился, с трудом опираясь на поврежденную болезнью ногу почти без палки. Видимо горячие слова девушки, ее неприкрытое дружелюбие к проклятому всеми существу, приободрили его весьма сильно. – Меня зовут Арман, я слышал, что в этой деревне есть чудо-лекарь, что исцеляет без молитв и крови. – А, так значит Вы по мою душу. Ну идемте тогда. – Несколько мгновений мужчина пораженно стоял на месте, пока в его грязный рукав не вцепились тонкие, крепкие пальчики. – Идемте, местные и так в шоке, не будем усугублять положение. – В церкви Анна выделила мужчине отдельное койко-место в подвале везде мыловарни под недовольные визги пастора. – Ты совсем рехнулась? Тащить бич божий в церковь! – Ярился мужчина, потрясая в воздухе худыми руками. – Угомонись, ты сам превратил это место из церкви в лазарет. И доходы с нашего предприятия тебя вполне устраивают. – Пастор захлопнул рот, но его расширенные, полные гнева глаз предвещали новую отповедь. Анна тяжело вздохнула. – А теперь представь, сколько денег потечет в твои карманы, когда из этих стен выйдет человек, исцелившийся от проказы? Эта зараза не щадит даже королей. – Анна вцепилась в этого человека как в шанс приготовить и наконец-то испытать свое лекарство на деле в условиях хаоса средневековья. Не гуманно, но у бедолаги все равно не было выбора. – Месье Араман, Вы готовы испытать на себе мое лечение, даже если оно будет выглядеть чудно? – Обратившись к мужчине, которого аккуратно раздевала сестра милосердия в перчатках и плотной лицевой повязке, спросила девушка. – Я — живой труп, хуже не будет, а так хоть призрачный шанс. – Кивнув, отозвался мужчина, чей нос давно провалился. Запах в комнатушке стоял хоть святых выноси, но Анна даже не поморщилась, в отличие от пастора, что активно прикрывал нос рукавом рясы. – Пациент согласен, план есть, перспективы золотые. Так что, пастор? – Увидев, как успокаивается владелец этого сомнительного предприятия, Анна уже потирала руки, как вдруг пастор заговорил. – Делай, что хочешь. Но не вини меня, если однажды за тобой придут с вилами и факелами. – Эти его слова, усталые, тяжелые, словно давали понять — она зашла слишком далеко со своими экспериментами. Анна уже слышала от многих деревенских, что лекари из соседних городов негодуют на то, что к какой-то бродячей выскочке тянуться больные отовсюду, лишая их хороших заработков, но после слов пастора едва ощутимая угроза стала более осязаемой. Сглотнув и покачав головой, Анна вышла из комнаты, попросив помощницу хорошенько вымыть их нового пациента. Девушка зашла в свою каморку в доме пастора и тяжело рухнула на соломенный тюфяк. Ей была нужна еще пара недель, всего пара недель, чтобы испытать лекарство, убедиться в его эффективности и собрать вещи в дальнюю дорогу, денег под матрасом благо уже скопилось достаточно. – Вот, как просила. – Недовольно передав маленькое устройство, завернутое в плотную льняную ткань, кузнец сплюнул в землю. – Связалась с божьей карой, совсем страх потеряла, ведьма. – Его последние слова, произнесенные едва слышным злым шепотом, прошлись вдоль позвоночника неприятным холодком. Еще пару дней назад, до прихода прокаженного, люди в деревне ее уважали, приходили лечиться, даже совета спрашивали, а теперь бросали косые, подозрительные взгляды, будто она не человека лечит, а на площади перед всем народом кресты жжет. Пастор тоже подозрительно косился, но пока молчал. Больных стало значительно меньше и доход прилично просел, но она продолжала упрямо лечить прокаженного, проводя дни за экспериментами над идеальной дозировкой. Арман начал медленно идти на поправку, это Анна поняла, когда на пораженной коже перестали открываться новые язвы, а старые принялись затягиваться. Мужчина сам был шокирован происходящим. – Ай, больно! – Поздним вечером, когда она пришла ставить очередной укол из новоприобретенного шприца, вскрикнул Арман, и Анна улыбнулась так широко, будто действительно победила волю бога. – Вот, она, ведьмено отродье! Схватить! – Толстая дверь внезапно с грохотом слетела с петель, и в маленькой комнате стало ужасно тесно от злых взглядов и смрадного дыхания. Анна испуганно подскочила на ноги, Арман тоже встал и попытался загородить собою лекаря, но был быстро отброшен назад на соломенную лежанку. Руки выломали и связали жесткой веревкой, а на рот накинули грязную тряпку, затянув узлом на затылке. Первобытный ужас сковал все хрупкое тело, которое как хотели пихали разъяренные крестьяне, среди которых Анна с болью узнала и травника, и кузнеца, и еще несколько своих же бывших пациентов. Когда ее выволокли из церкви, послышался голос пастора. – Эта женщина обладает дьявольской красотой и еще более дьявольскими знаниями. Она пошла против воли господа нашего и посмела лечить прокаженного! Ведьма должна сгореть на костре! – Истерично вещал бывший подельник, и ведь заработанное ее руками серебро совсем не жгло бесстыднику карманов. Анна обижено и зло посмотрела на мужчину, и тот на мгновение осекся, но потом принялся с новой силой перечислять ее грехи, суть которых, убирая ругательства и предрассудки, звучала примерно как «слишком умная, слишком красивая, слишком независимая». Кто-то больно ткнул ее палкой между лопаток, отчего девушка повалилась прямо в покрытую инеем, но еще не замёрзши грязь. Кожу тотчас покрыла густая зловонная жидкость, отчего желудок чуть не вывернулся на изнанку. Горькие слезы обиды и отчаяния подступили к горлу и выступили на глазах, падая в безразличное коричневое месиво. «Неужели я закончу так? Сволочи неблагодарные». Внезапно среди перекошенных суеверным страхом и гневом лиц она увидела физиономию старого лорда, что ходил к ней с подагрой, и еще несколько весьма богато разодетых, брезгливо морщащихся людей. Поняв, что это те самые зарвавшиеся лекари, решившие, что «ведьма» из глубинки отнимает у них драгоценные золотые, Анна ядовито прищурилась, стараясь взглядом поставить на каждом несмываемое клеймо. Но увы, они даже не шелохнулись, наблюдая, как ее вздернули из грязи, и поволокли к единственному кроме церкви каменному сооружению деревни — тюрьме. – Ведьма будет сожжена на рассвете, чтобы сами небеса увидели наш праведный поступок! – Закончил вещать пастор, и Анна оказалась в небольшой, покрытой морозом каменной камере с железными прутьями вместо одной стены. На ее руках взамен тугой веревки оказались металлические кандалы, которые с какой-то садистской улыбкой застегнул кузнец. – Так тебе и надо, ведьма! Нечего было идти против господа нашего. – Еще раз плюнув, только теперь на каменный пол у ее ног, кузнец скрылся, оставив только пару стражников, состоявших из вооруженных крестьян у ее камеры. Всего в этом строении было три камеры, и она была, к счастью, единственным узником. Шум снаружи стих, видимо, толпа разошлась собирать все, что горит для священного костра, которым в Европе двенадцатого века награждали только особо тяжких преступников. Устало откинувшись пульсирующим от боли затылком на ледяную стену, Анна выдохнула в воздух облачко пара. Кандалы на ее руках сидели очень неплотно, и при небольшом усилии освободиться не составило бы ей труда. Но еще были два внимательных, чуть испуганных взгляда, и ощущение, что до утра ее в покое не оставят. – Выйдите, я хочу поговорить с ведьмой. – Знакомый хриплый голос заставил Анну презрительно поморщиться. – Ну что, красавица, страшно тебе? – Встав прямо за прутьями ее камеры и положив на них побитые зажившими язвами руки, спросил пожилой лорд. – Может теперь отбросишь гордость и согласишься уехать в мой замок? – Она слышала от него подобного рода предложения и раньше, но всегда отшучивалась или гордо уходила по своим делам. Но сейчас это был, возможно, единственный шанс избежать костра и гнева распаленной фанатизмом толпы. – С шакалами не вожусь. – Поперев все доводы здравого смысла и инстинкт самосохранения, прошипела Анна, глядя на мужчину с таким холодным презрением, будто это он был тараканом под ее ногами, а вовсе не она сидела грязная в кандалах в ожидании костра. – Зря, красавица, очень зря. – Зло шипя слюной, лорд резко развернулся и скрылся прочь, даже не постеснявшись, что ходит на своих двоих сейчас только благодаря ей. – Идиотка. – Тихо прошептала Анна, ее потрясенный и шокированный произошедшим ужасом и несправедливостью разум, только сейчас начал приходит в себя, и она уже пожалела о сказанном. Сбежать по дороге в замок этого убожества было проще, чем выбраться из камеры или с пылающего костра. Однако девушка не могла не ухмыльнуться красной от злости физиономии «хозяина жизни», когда он покидал тюрьму. Стражники вернулись на свои места, и несколько часов прошли как в тумане. Тело продрогло так, что, казалось, она скорее умрет от холода, чем дождется жара от костра. Разум начинал постепенно поддаваться ледяному капкану сна, и сколько бы не пыталась бодриться девушка, тело давало слабину. Внезапно в темной тишине камеры раздались суетливые звуки. Кое-как поднявшись на четвереньки, Анна подползла к маленькому, зарешеченному окну и, сдирая пальцы о холодные камни, подтянулась к прутьям. Снаружи была суета и паника, люди бегали с ведрами воды, кричали, звали на помощь. Переведя взгляд чуть правее, девушка увидела угол пылающей церкви, рядом с которой горел общий деревенский склад зерна. «Арман постарался», какой-то яркий, почти детский восторг, замешанный на садизме и удовлетворенном чувстве справедливости, обуял душу, и, если бы не боль в побитом теле и страшный холод, Анна бы пустилась в пляс. – Эй, Вы, шевелитесь, нам не хватает рук! – Крикнул кто-то в распахнувшуюся дверь тюрьмы, и стражники, побросав оружие и плащи, ринулись прочь из каменного здания. Анна не верила своему счастью. Действовать нужно было очень быстро, и, хотя замерзшие руки ее совсем не слушались и дрожали от переизбытка адреналина в крови, девушка сумела за минуту освободиться от больших ей кандалов. Решетка была удивительно добротной и прочной, но ее прутья могли удержать человека средней комплекции, что для худощавой девушки совсем не являлось преградой. Просочившись между прутьев, Анна схватила брошенные стражником плащ и нож, и, завернувшись в ткань с носом, быстро выскользнула в темноту ночи, разрываемой заревом пожара. Запах дыма, горящего дерева и зерна пропитал одежду, щипал глаза и легкие, но девушка упорно бежала из деревни так быстро, как только позволяло побитое, промерзшее тело. Все ее сбережения, лекарственные заготовки, инструменты, кроме одного злополучного шприца и маленькой бутылочки прародителя спирта, которые успела спрятать в ткани платья, погибли в загоревшемся вместе с церковью и складом доме пастора. И если бы не голод и холод, Анна бы хрипло рассмеялась. – Да чтоб вы все там погорели, бессовестные, безумные фанатики! – Громко крикнула Анна, оказавшись за чертой деревни, и скрылась в ночи. Она брела долго, пока солнце не окрасило первыми робкими лучами верхушки столетних елей. Ноги промерзли и отказывались нести черт знает куда бредущую хозяйку, но страх быть пойманной все еще кипел внутри. И она шла, шла и шла, пока не рухнула в беспамятстве у руин каменной стены. – Бедняжка, она так замерзла и устала. Как бы не заболела. – Мягкий женский голос прорвался сквозь плотную пелену, выуживая сознание из блаженного небытия. – Будем надеясь, что она устоит. Хоть и худенькая, но вроде бы выглядит здоровой, вон какие красивые густые волосы, и кожа светлая, чистая. Может она аристократка? Посмотри, какие красивые, тонкие черты лица. – Мужской голос, тихий, чуть хриплый, тоже отдавал теплом, не внушая опасений. Анна медленно открыла глаза. Тело больше не ломило от холода, и над головой было не ночное небо в дыму, а деревянный потолок незнакомой комнаты. – Очнулась? Вот, попей воды. – Добрая женщина средних лет в чистом чепце, с морщинками вокруг теплых карих глаз, поднесла к ее пересохшим губам кружку с водой, пахнущей травами, и Анна тут же опустошила ее до дна. – Спасибо, добрые люди. Где я? – Опустившись обратно на подушку с помощью мужчины, хрипло и тихо спросила Анна, все еще внутренне содрогаясь от пережитого ужаса и боясь сказать хоть что-то подозрительное. – Ты в трактире «хмельной гусь», что в ста милях от Парижа. Кто ты, и как оказалась в нашем маленьком городке? – Натянув теплое одеяло прямо под горло девушке, спросил по всей видимости хозяин трактира, поправляя добротный жилет. – Я… меня зовут Анна. Я шла домой, в деревню по соседству, но заблудилась, и вышла к вам. – А почему такая девушка шла совсем одна? – Подозрительно сощурившись, спросил мужчина, но на его плечо тут же легла мягкая ладонь женщины. – Оставь ее в покое, Генри. Разве ты не видишь, девочка слаба и напугана, мало ли, что могло случиться в дороге. Лучше проверь Анри. – Мужчина послушно встал и вышел из комнаты, а женщина тяжело вздохнула. – Наш бедный, единственный мальчик. За что Господь послал ему свой бич? – Ваш сын болен проказой? – Не выдержав, все же спросила Анна, хотя дала себе слово, что притронется к медицине в этом проклятом времени только ради одного человека на свете, и он сейчас был далеко на жарком востоке. – Да, наш единственный сын, больше бог не дал детей. Ума не приложу, за что нам это. Мы же всегда молились, ходили в церковь, подавали милостыню. В жизни никого не обидели. – Продолжала причитать женщина, и Анна, зрение которой наконец-то снова стало четким, увидела глубокие темные круги под теплыми глазами. Она сомневалась несколько минут, пока женщина едва слышно всхлипывала, больше не в силах держать все в себе. – Завтра над нашим мальчиком хотят провести ритуал погребения. Они выгонят его из города, заставят скитаться. А ведь ему всего двенадцать лет! – Перестаньте плакать, пожалуйста, слезами горю не поможешь. – Жестче, чем хотела, просипела Анна, и женщина вздрогнула, удивлённо оборачиваясь. Девушка сомневалась, трусила, но тихий, настырный голос сострадания не дал промолчать во имя собственной безопасности. – Лучше скажите, у вас есть возможность заплатить кому надо, чтобы церемонию «захоронения» перенесли, хотя бы недели на два? – Женщина пораженно приоткрыла рот. – Да, но что это изменит? – Многое, если у меня будет это время и нужные инструменты с травами. – Осторожно приподнявшись на локтях, Анна взглянула на женщину так, что та задрожала и опасливо кивнула. Муж и жена Билинье оказались людьми, уже давно разочаровавшимися в божьем проведении. Сложно оставаться верующими, когда твое единственное ни в чем не повинное, выстраданное дитя, хотят отобрать только из суеверного страха перед болезнью. Генри достал все из списка за три дня и уплатил местному священнику, чтобы тот повременил с церемонией. Святой отец поворчал, но деньги принял, однако пригрозил, что через две недели явится с городским лекарем, чтобы наконец-то зафиксировать неоспоримый факт болезни и изгнать проклятого мальчика из города. Анна, несмотря на усталость организма, двое суток провела на ногах, чтобы повторить успех приготовления лекарства. Разум мутился от бессонных ночей, но только когда первый укол стерилизованным шприцем был сделан, девушка позволила себе рухнуть без чувств в постель. Хозяева щедро кормили и поили свою неожиданную спасительницу, веря в нее так, что Анна просто не могла их подвести. Болезнь мальчика была на начальной стадии, только-только начали появляться нечувствительные к боли области кожи, на чьем основании его и заклеймил прокаженным местный священник. Шли дни, а боль не возвращалась, и Анна рискнула увеличить дозу лекарства, вкалывая сомнительную для родителей мальчика жидкость теперь два раза в день. – Осталось всего два дня, ты же видишь, все без толку! – Не выдержав напряжения, взвыл Генри, пока Анна набирала очередной шприц. – Спокойно, папаша, мы еще повоюем. – После многих дней осторожной молчания и напряжения, привычка язвить все-таки прорвалась наружу, от чего девушка прикусила себе язык. И тут, когда игла пронзила кожу, комнату разрезал вскрик темноволосого паренька. Билинье подскочили с лавки и схватили сына за руки, мальчик всхлипывал, но старался не расплакаться. – Сынок, что с тобой? – Подавляя надежду в голосе, спросила мать семейства. – Мама, мне было больно, когда она уколола. – Анна мгновенно отодвинула разревевшиеся от облегчения и радости родителей и, подняв мальчика с постели, принялась ощупывать все пораженные болезнью места. Чувствительность пока была слабой, но она была, и это уже грандиозная победа. – Ну вот, опасность проверки на болезнь миновала. Теперь останется только с честью выдержать испытание лекаря со священником и доколоть лекарство. – Облегченно выдохнув, Анна не успела присесть, как оказалась в плотном кольце рук. От Генри пахло свежим жареным мясом и пивом, но этот запах почему-то внушал чувство тепла. – О, ангел, настоящий ангел! Как нам отблагодарить тебя, Анна?! – Наперебой тараторили люди, пока девушка не начала хрипеть в их крепких объятиях. – Для начала просто отпустите, а то ангел отправится к Господу прямо отсюда. –  Ощутив безопасность в объятиях переполненных счастьем людей, попросила девушка. Поняв, что переусердствовали с выражением чувств, Билинье отступили, сияя широкими не идеальными улыбками. – Мне нужно уйти до прихода священника, ибо начнутся вопросы с вполне закономерным исходом на костре. – Но куда же ты пойдешь, чудесный лекарь? – Кивнув, прекрасно понимая опасения девушки, спросил Генри. – Во всей Франции не сыщется безопасного для тебя уголка. – Пусть идет в святую землю! – Внезапно подал голос чудом исцеленный сын хозяев. Сердце Анны сладко дрогнуло, но разум тут же остудил пыл. – А ведь верно. – Задумчиво согласилась мать семейства. – Я слышала, что в святой земле правит мудрый и справедливый молодой король. Он болен тем же недугом, что и наш сын, лучшего покровителя сложно найти. – Но Иерусалим так далеко. Как до него добраться без гроша за душой. – Печально пожав плечами, Анна опустила голову. – У нас есть немного сбережений, для начала хватит. Скажи, дорогая, ты умеешь играть на лютне? – В глазах Генри уже вспыхнул азартный огонек. – На лютне? – Анна вспомнила, что старшие девочки как-то притащили в приют гитару. Она была тогда еще подростком, но за прядь ее удивительных волос и пару поцелуев красавца братика, девчонки два месяца обучали ее игре, выходило весьма недурно. – Думаю, что могу, хоть и не очень мастерски. – И то сойдет. Бардов хорошо встречают в придорожных трактирах. Накормят бесплатно, ночлег дадут, а если повезет и монету от щедрых слушателей получишь. Вот только внешность… – А что внешность? – Опасливо уточнила Анна. – С такой внешностью ты рискуешь попасть в беду. И глазом не моргнешь, как какой-нибудь особо беспринципный власть имущий невежа скрутит и затащит в койку. И пеши пропало все путешествие, останешься на цепи. – Сейчас решим. – Женщина скрылась из комнаты, и вскоре вернулась с большим отрезом ткани, нитками и булавками. – Я пошью тебе балахон, на лицо привяжем ткань с прорезями. Все подумаю, что ты просто перенесла какую-нибудь уродующую внешность болезнь. Так надежнее будет. – Анна сложила руки в благодарственном жесте, и работа закипела. – До свиданья, спасибо вам за все! – Помахав рукой семье, которая провожала ее со слезами на глазах, Анна поправила сумку с травами, инструментами и драгоценным лекарством, которые забрала по настоянию хозяев, оставив им рецепт. За спиной висела лютня, ткань полностью скрывала лицо, а впереди был долгий и опасный путь на юго-восток, через земли итальянцев и страны, где говорят на иных языках.