Мимолетность Вечности. Райдэн Эи

Последующее пребывание во дворце в качестве первого в истории наложника нынешнего сегуна оказалось для пленника не таким уж мучительным: три раза в день приносили еду, приносили горячую воду для мытья, приносили чистые вещи, забирали в стирку ношенное и даже иногда давали чай. В качестве развлечения можно было попросить сеги, «Священный призыв семерых» (правда играть приходилось самому с собой) или вовсе книгу из библиотеки, что было кстати, ведь в комнате были в основном только легкие романы ориентированные на женскую аудитории. Пока, для того чтобы скрасить одиночество, этого было достаточно, но в будущем хотелось бы, чтобы хоть кто-то пошел на контакт. Кадзуха пытался пообщаться пусть даже с горничными, всячески благодаря их за работу, но те, как и прежде, молча откланивались и убегали. Веер сегуна, который она выронила, всё так же лежал у него в комнате на столе. За ним никто не приходил, а он всё так же забывал о нем сообщить.  Конечно, у бывшего заключенного было достаточно времени всё обдумать и на что-то решиться, и это же время ему подсказывало, что скорее из этого места будет возможность для перемен, нежели снаружи. Сейчас он находится в самом сердце государства, и стоит этому сердцу перестать быть таким черствым, как на это откликнется и весь остальной организм.   Сегун сидела за столом, поджав ноги, и подписывала документы. С тех пор, как она вышла из Эвтюмии, делами по управлению государством правительница занималась сама, кукла же — Сегун Райдэн — в это время выполняла ее приказ, а потому отсутствовала во дворце. Периодически окудзумэсю впускали в кабинет к владычице советников и других значимых должностных лиц, но сегодня на третьем человеке, поняв, что в крайней степени не сосредоточена, она приказала стражникам одним посетителям — отказать в аудиенции, другим — вежливо отказать. Отложив в сторону работу, сегун растянулась на полу, где только что сидела, и стала смотреть в потолок. Перед глазами всплывали то замыленные от усталости документы с иероглифами и именными печатями, то засевшие в памяти выражения лица пленника с допросов. Последние всё больше заволакивали взор, что и служило причиной растущей невнимательности правительницы в последние дни. Ее пытливость на допросах сыграла с ней злую шутку и теперь пытала ее саму повторением одних и тех же кадров прошлого. Сегун планировала и дальше развлекаться с наложником, но находя свой разум настолько затуманенным, она боялась посещать заключенного, боялась забыться. В дверь постучали. Правительница резко вскочила и села за стол, будто всё это время прилежно выполняла свою работу. — Разрешите войти? — Входите. В дверях показался стражник. Поклонившись, он доложил: — Последний из сегодняшних посетителей ушел, больше никого не ожидается. Услышав это, владычица наконец заметила, что уже стемнело, а свет за ее рабочим столом не зажжен. — Спасибо. Можете быть свободны, — спокойным голосом ответила она, скрывая смущение. Двери снова закрылись, и сегун осталась одна. Зажигая лампу, она раздумывала о том, с каких пор ей неудобно перед своими охранниками за то, что она бездельничает. Чтобы рассеять свои мысли, она подошла к окну полюбоваться уходящим днем. На фоне шума моря слышался шорох вечерних улиц, где постепенно зажигались фонари, вторя звездам на небе. В окрестностях дворца всё готовилось к вечерней трапезе и последующему сну. Теперь и здесь, подобно Эвтюмии, ум сегуна находил успокоение, но уже в живых картинках, а не в бескрайней пустоте. Переведя взор на свое отражение в окне, правительница заметила, что от лежания на полу ее прическа растрепалась. Нахмурив брови, она с силой обхватила голову двумя руками и туже стянула волосы. — Всё же так не может больше продолжаться, — заявила она своему отражению.