Мимолетность Вечности. Райден Эи

 Кадзуха проснулся от солнечных лучей, упавших ему на лицо. Он открыл глаза и осмотрелся. Парень лежал в комнате розово-фиолетовых оттенков.  — Да, точно, я же здесь… Он сонным взглядом покосился туда, откуда исходил свет: небольшое окно, как ни странно, в этой комнате присутствовало, как и в любой нормальной. Вот только он еще вчера был заключенным. «Как можно так халатно относиться к своей безопасности, сегун? Я же просто мог бы сбежать…» Парень посмотрел на потолок и подумал: «Но почему-то не сбежал…» Первый за долгое время день бывший заключенный провел при свете солнца. Он обсматривал каждый уголок комнаты: разглядывал игрушки и куклы, листал книги (в основном они все были от издательского дома Яэ), задавался вопросом, отчего здесь две кровати, а не одна, не находя присутствия никакого другого человека, кроме самого сегуна… Словом, заняться ему было чем, в отличии от тюремной камеры. Но больше всего его интересовало то, что за окном. Оказалось, комната была наполовину в земле, и в открытое окно можно было выйти во двор, окруженный каменным забором. Вверху забор завершался крышей-пагодой. За весь день к Кадзухе так никто и не пришел. Его это безусловно радовало. Он прилег на кровать, обхватил руками подушку и уставился на стул вчерашних экзекуций. Сегодня он обходил его стороной, дабы не тревожить воспоминаний. Рядом на полу лежал веер правительница. Она так и не пришла его забрать. С виду он был изящный, тонкой работы мастера, как и подобало предмету аристократии, но по факту являлся оружием, выполненным из металла. Он был символом утонченности для незнающего и символ военной власти для посвященного. Лицо Кадзухи помнило боль ударов, нанесенных этим предметом. Дождавшись глубокой ночи, пленник решил осуществить задуманное, и, раскрыв окно, вылез во двор. Судя по шуму прибоя, исходящего из-за каменного забора, это была задняя часть дворца. Выберись Кадзуха наружу, он скорее всего встретил бы обрыв. Даже с глазом бога он бы вряд ли смог преодолеть высоту ограды, а если за ней обрыв… «Ладно, я бы всё равно что-нибудь придумал. Не будь у меня столько передряг в прошлых странствиях, я бы мог передумать, но… Всё это я делал, имея силу стихии». Парень прошел дальше вдоль стены дворца, ища лазейку и заглядывая в другие окна, встречающиеся на пути. В них во всех не горел свет, и все они были закрыты. Только последнее оказалось приоткрыто. Подкравшись к нему, он прислушался. Кадзуха почувствовал, что в помещении кто-то есть, хотя не распознал никаких звуков. Тем не менее, он решился тихонько заглянуть внутрь. В комнате, куда он хотел проникнуть, кто-то лежал на кровати, закутавшись в одеяло и отвернувшись лицом к противоположной стене. Приоткрыв окно чуть больше Кадзуха обнаружил просторную комнату в мондштадтском стиле, достаточно богато отделанную. По видимой дороговизне убранства парень начинал догадываться, в чью комнату заглянул, но до конца не хотел верить в свою «удачу». «Что за беспечность? Не может же быть, что это ее…» Пока узник размышлял, стоит ли ему забраться внутрь и попытаться покинуть дворец через внутренние коридоры, как его глаза, блуждающие по пространству спальни, зацепились за предмет, лежащий на тумбочке у кровати. — Да ну… —  произнес вслух Кадзуха и осекся, быстро спрятавшись за стену.  Из комнаты послышался шорох одеяла. Выждав некоторое время, парень опять рискнул заглянуть. Человек перевернулся и теперь, лежа на спине, скинул с себя одеяло, обнажив левую руку. Лицо стало хорошо видно — это действительно была сегун. Ее длинные распущенные фиолетовые волосы струились волнами на подушке. По открывшейся части тела было видно, что она одета в белую кофту с коротким рукавом. «Футболка? Всё-таки интересные у нее вкусовые предпочтения, нетрадиционные» — заметил про себя Кадзуха. В такой белой футболке хорошо виднелся сосок ее полной груди, затвердевший от прохлады. На секунду у парня промелькнула картина прошлого дня, но тут же растворилась, гонимая непринятием. В тусклом свете ночи правительница выглядела обычной девушкой, мирно спящей в своей кровати. Казалось, будто никогда не было никакой сегун. Губы правительницы зашевелились, выдавая какие-то бессвязные звуки. Узник вновь спрятался за стену. Глядя в ночное небо, он стал вслушиваться, пытаясь разобрать бормотание. За легким бризом и всплесками воды, до него доносилось что-то вроде «ко», «оте», «то», «мак»… Вся эта обстановка напомнила Кадзухе о былых временах, когда он, внимая в ночи звуки природы, слагал стихи.   «Забыв обо всем, шумит Море и шепчет ветер.  Вслушиваясь в ночь, Парень смотрел на деву.  Стук створки окна».   — Стук створки окна… — тихим голосом озвучил Кадзуха последнюю фразу. Осознав, что звук произошел в реальности, он сглотнул, а на лбу его проступил холодный пот.  «Я же всегда слушаю ветер, так почему сегодня…» Оборвав мысли, парень ринулся к своему окну у противоположной стены забора. Быстрее запрыгнув внутрь, он грохнулся на пол, потом кое-как дотянувшись рукой до форточки, закрыл ее и замер в надежде, что никто за ним не последует. Затаившись, он просидел минут пять. Потом, угнетенный неудачей и раздосадованный своей потерянной бдительностью, улегся в кровать без надежды на скорый побег. «Макото…» Бум. Сознание Эи пыталось выбраться из сна. Вновь почувствовав холод, тело стало пробуждаться, открылись глаза. Девушка посмотрела в сторону окна. Видимо, от порыва ветра створка хлопнула, и в комнату затекла прохлада. Сегун подошла к окну, высунувшись, вдохнула свежий воздух и, любуясь ночью, заметила движение у противоположного конца стены. Не придав значения увиденному, она легким движением закрыла окно, развернулась и пошла обратно к кровати. «Я снова бормотала во сне? Обычно я сразу от этого просыпаюсь…» Тут владычица поняла, что сквозь сон, кроме своих бормотаний, действительно слышала какие-то еще звуки. Она покосилась на свою тумбочку. Круглый нежно-зеленого цвета предмет в золотой оправе все еще лежал там. Правительница с самодовольством улыбнулась, прикрыла глаза и сделала глубокий вдох-выдох. Она любила, когда всё в мире вершилось так, как она того хотела. Открывшись, ее до этого спокойные глаза уже сияли новой жаждой, а рука, поднесенная к губам, не успела прикрыть алчно облизнувшийся рот.