Я тебя не люблю

В корпусе тело быстро становилось расписанием. Подъём в шесть. Вес в журнал. Пульс после пробежки. Осмотр ладоней, голеностопов, зрачков. Девушкам по понедельникам выдавали блистеры вместе с витаминами и противовоспалительными, без лишних слов, через узкое окно медблока. Фамилия, отметка, пластиковый стаканчик с водой. Регуляторы, говорила медсестра. По графику. Никто не краснел. Краснеть в корпусе вообще было невыгодно: слишком много глаз, слишком мало дверей, слишком тонкие стены между койками и душевыми. Смешанные этажи, общие тревоги, марш-броски под дождём, стирка формы в три часа ночи, кровь на простынях после тренировок, чужие ботинки у твоей тумбочки. Цикл здесь числился помехой, которую решили заранее. Беременность — казусом, который не должен случиться с федеральной собственностью до выпуска. Грейс глотала таблетку, ставила стакан на край подноса и шла на построение. Так было устроено всё. Даже то, что раньше принадлежало коже, животу, месячной боли и закрытой ванной, теперь лежало в планшете у медсестры. Отметка. Допуск. Переносимость. Побочные жалобы. Леон это знал. Все знали. Никто не обсуждал. В корпусе слишком много вещей знали молча. Он тогда ещё умел улыбаться. Это было почти вызывающе после Раккуна. На стрельбище, когда инструктор орал так, что у курсантов белели губы, Леон мог поднять руку и спросить, зачтут ли ему попадание в лампу, если лампа явно была на стороне противника. Ему разбивали губу на спаррингах, он вытирал кровь тыльной стороной ладони и улыбался так, будто кровь была частью шутки. Санитарка зашивала ему бровь, он спрашивал, останется ли шрам достаточно героическим для будущих мемуаров. Кладовщик матерился, но всё равно прятал для него лишний батончик, потому что через десять минут этот батончик оказывался у Шерри. Леон нравился людям даже тогда, когда бесил. С Грейс он сначала был таким же. Он садился рядом в столовой без приглашения, ставил на её поднос яблоко, если видел, что она гоняет вилкой по тарелке рис. После ночной тревоги сунул ей свою толстовку, потому что у неё дрожали руки, а казённая кофта промокла от пота и холодной воды в душевом блоке. На полосе препятствий один раз подставил плечо, когда она сорвалась с мокрой перекладины, и сказал потом слишком громко, для всех: — Это был тактический спуск, Эшкрофт. Очень убедительно. Я почти поверил. Она рассмеялась. Сначала вдохнула, будто смех застрял где-то под рёбрами, потом всё-таки рассмеялась коротко и растерянно. Леон посмотрел на неё внимательнее, чем собирался. У Грейс смех быстро сходил с лица. Как вода с кафеля. Её считали красивой уже тогда, хотя она, кажется, не умела с этим обращаться. Тонкая шея, светлая кожа, короткие волосы, которые после душа темнели у висков, большие глаза с усталым вниманием человека, слишком рано выучившего боль. Форма на ней сидела плохо: рукава длиннее нужного, ремень приходилось затягивать до второй дырки, тяжёлые ботинки делали походку осторожнее. Но к концу первого месяца мужчины начали смотреть. Без вызова. Пока нет. Сначала курсанты просто задерживали взгляд, когда она проходила мимо после тренировки в майке, мокрой между лопатками. Потом кто-то оставил ей шоколадку у тумбочки. Потом парень с третьего взвода предложил помочь с разборкой автомата, хотя Грейс разбирала его быстрее него. В столовой для неё подвигали стул, в коридоре замолкали на полсекунды позже, чем следовало. Грейс видела. Она замечала всё. И не отвечала. Её внимание всё равно ходило за Леоном. Тихо. Без просьб. Она смотрела, как он смеётся, как передразнивает инструктора за его спиной, как ест слишком быстро, будто опасается, что еду отнимут. Как после сообщений о Шерри уходит в конец спортзала и бьёт грушу до содранных костяшек. Как после тренировок с записью из Раккуна становится особенно светлым при людях — улыбается больше, говорит легче, помогает другим снаряжаться, будто если будет достаточно живым, никто не заметит, что внутри у него в этот день пахнет дымом. Грейс не подходила сразу. Она ждала, пока он сам вернётся к людям. Потом однажды он не вернулся. Ночная симуляция длилась дольше обычного. Их подняли в два сорок, загнали в нижний блок, дали дым, сирены, синюю вспышку аварийных ламп и запись женского голоса, который слишком мягко произносил имя Леона. Инструкторы называли это проверкой реакции на аудиотриггеры. Курсантов выводили по одному, мокрых, злых, с дрожью в плечах. Леон вышел последним. Он улыбался. Кто-то спросил, живой ли он. Леон ответил, что мёртвые выглядят спокойнее и лучше пахнут. Двое засмеялись, потому что привыкли смеяться, когда он подаёт знак. Грейс не засмеялась. У него были слишком ровные глаза. Он пошёл по коридору к служебной лестнице, минуя душевой блок и столовую. Она шла следом на расстоянии, которое ещё можно было назвать случайностью. Бетонные стены отдавали холодом. Вентиляция тянула из нижнего этажа влажный воздух, пахнущий резиной, хлоркой и перегретым металлом. У двери в технический сектор Леон остановился. — Не ходи за мной, Грейс. Не сегодня. Он сказал это спокойно. Почти буднично. От этого у неё сжалось горло. — Я не хотела мешать тебе. Он обернулся. В аварийном свете лицо у него казалось чужим: молодое, красивое, с синяком у скулы и кровью в трещине на нижней губе. Улыбки уже не было. Весь тот Леон, которого любили в столовой, остался где-то наверху, среди чужого смеха. — Ты всегда не мешаешь. Грейс остановилась в двух шагах. — Я могу уйти. — Можешь. Он смотрел на неё так, будто ждал, что она наконец сделает что-нибудь разумное. Она не ушла. Леон тихо выдохнул. Провёл ладонью по лицу, задел разбитую губу, поморщился и усмехнулся уже без прежнего тепла. — Ты ведь понимаешь, зачем я здесь. Грейс почувствовала, как кровь поднялась к щекам. Быстро, предательски. Она ненавидела это в себе — румянец, открытость, эту глупую телесную правду, которая всегда опережала голос. — Понимаю. Его взгляд стал жёстче. — Тогда не стой передо мной так, будто я сейчас скажу что-то хорошее. Она держала руки вдоль тела. Пальцы ещё пахли оружейным маслом после вечерней чистки. Под ногтями осталась чёрная полоска, которую она не смогла вымыть до конца. — Я не жду хорошего. — Врёшь. Реплика вышла тихой, злой, почти усталой. Леон сделал шаг к ней, потом остановился сам. Между ними оставалось меньше метра. За дверью технического сектора что-то щёлкнуло в трубах. Грейс должна была уйти. Он дал ей место. Он всегда оставлял место. В этом была его последняя порядочность: даже сейчас, с белым лицом, с чужим женским голосом ещё где-то под кожей, с этим голодом в глазах, он не взял первый шаг у неё. Грейс подняла руку и коснулась его футболки у груди. Легко. Не удерживая. Леон посмотрел на её пальцы. — Грейс. В её имени не было просьбы. Было предупреждение. Она держала руку на его груди. Тогда он поцеловал её. Грубо, коротко, сразу больно из-за разбитой губы. Она вскрикнула больше от неожиданности, чем от боли, и тут же потянулась к нему, вцепилась в ткань его футболки, будто боялась, что он исчезнет между одним вдохом и следующим. Леон отстранился на секунду, посмотрел ей в лицо — быстро, тяжело, с такой злостью на себя, что она едва не сказала: не надо. Но он снова поцеловал. Второй раз дольше. Уже без попытки сделать вид, что это проверка. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы сжались в коротких волосах. Грейс ответила сразу, горячо, неумело только в той мере, в какой ещё не знала, что с таким количеством желания делают руками. Она тянула его к себе, поднималась на носки, ловила его дыхание и думала с какой-то страшной ясностью: вот. Вот он. Здесь. Леон, кажется, услышал это без слов. И сорвался окончательно. Он развернул её к стене быстро, почти технически, как на тренировке, когда нужно изменить положение тела в тесном проходе. Не было кровати, не было времени, не было места для нежности. Были дверь, бетон, его горячее дыхание у её виска, её ладони на холодной краске и одежда, которую никто не снимал полностью. Ремень звякнул слишком громко. Ткань сбилась у коленей. Грейс закрыла глаза, потому что мир стал слишком близким: стена перед лицом, его грудь за спиной, грубая ладонь на её бедре, запах пота, металла и дешёвого мыла. Он не спросил красивого. Она не дала ему повода остановиться. Когда боль пришла, она впилась пальцами в стену и сама потянулась к нему назад, насколько позволяла поза. Слишком горячо, слишком доверчиво, почти упрямо. Леон выругался ей в плечо, низко, сорванно. Не на неё. На себя. На тело. На то, что стало поздно думать. Всё было быстро. Унизительно быстро для того, что потом останется в ней на годы. Он закончил первым и замер, прижавшись лбом к её плечу. Несколько секунд только дышал. Тяжело, рвано, как после бега. Грейс стояла, держась за стену, с дрожью в коленях и таким странным светом внутри, что не сразу поняла, как мало ей дали. Она попыталась повернуться. Леон уже отступал. Застегнул ремень не с первого раза. Металл щёлкнул, потом сорвался из пальцев. Он зло выдохнул, поправил футболку, провёл ладонью по волосам. На неё не смотрел. Она так же одевалась в каком-то трансе. — Мы оба знали, что делаем. Грейс кивнула, хотя он не видел. — Да. Голос у неё прозвучал тише, чем надо. Слишком мягко для такого коридора. Леон всё-таки посмотрел. На секунду. Взгляд зацепился за её лицо, за красные губы, за то, как она держит себя слишком прямо, будто если расправить плечи, можно стать взрослой задним числом. Он мог бы поцеловать её. Не сделал. — Тогда не придумывай, — сказал он. И ушёл. Грейс осталась у двери. Трубы за стеной снова щёлкнули. Где-то наверху прошёл ночной патруль, подошвы скрипнули по линолеуму и стихли. Она медленно опустила руки от стены. Ладони пахли краской. На одном пальце содралась кожа. Она поправила одежду. Сделала это аккуратно. Даже медленно. Как будто от порядка ткани зависело что-то большее, чем возможность дойти до комнаты. В коридоре Леона остановили почти сразу. — Кеннеди, у тебя колено. Он раздражённо посмотрел вниз. На серой ткани у колена темнел смазанный след. Набольшой, чужой. Слишком тёмный для пыли. Слишком влажный для старой грязи. Слишком живой для следа, оставленного полом, костяшками или разбитой губой. Леон застыл ровно на столько, сколько требовалось телу, чтобы понять раньше головы. Потом поднял глаза. Курсант, сказавший про колено, уже пожалел, что умеет говорить. — Ничего, — сказал Леон. Он пошёл дальше по коридору. Спина держалась прямо, шаг не сбивался. Только дальше идти стало некуда.