Я тебя не люблю

Месяц после этого Леон был безупречен. Такой холод обычно требовал возраста, опыта, плохих решений и хотя бы пары могил за спиной. У него были только Раккун, Ада, закрытый корпус и двадцать один год, поэтому холод выходил неровным, выученным, но от этого не мягче. Он больше не садился на её кровать. Не задерживал ладонь у неё на плече после тренировок. Не приносил шоколад прямо в руки — оставлял на столе в столовой, между подносом и стаканом, будто это мог сделать кто угодно. Шутил при всех, улыбался, спорил с инструкторами, подмигивал санитарке, когда та снова ругалась на его сбитые костяшки. В коридорах его голос оставался лёгким. С Грейс он говорил ровно. Полными фразами. Чётко. Без двусмысленного тепла. — У тебя магазин перекошен. Разбери заново. — На второй отметке левое плечо уходит вниз. Инструктор увидит. — Тебе надо поесть до медблока. Иначе опять будут вопросы. Он стал ровным. Это было хуже. Грубость можно было бы пережить как продолжение той ночи. А он стал правильным. Предельно бережным там, где беречь уже было поздно. Грейс научилась кивать. Отводить взгляд ровно вовремя. Держать лицо, когда он проходил мимо. Оставаться в комнате после отбоя, хотя слух всё равно ловил каждый возможный стук. Она всё равно ждала, но тело постепенно приняло новую дисциплину: сидеть на кровати с книгой, слышать шаги в коридоре, оставаться на месте. Слушать, как кто-то смеётся за стеной, как закрывается дверь душевого блока, как ночной патруль проверяет этаж. Ложиться. Смотреть в потолок до утра. Её красота за этот месяц стала заметнее. Тихой. Собранной. Грейс начала носить форму аккуратнее: затягивала ремень выше, подворачивала рукава так, что открывались тонкие запястья, убирала волосы мокрыми пальцами после душа и больше не прятала шею в воротник. Она не флиртовала. Не отвечала на чужие взгляды. Но в ней появилась тихая взрослость, от которой мужчины на курсе путались в простых вещах. Один курсант предложил ей помочь с растяжением плеча после силовой. Другой принёс лишний протеиновый батончик и положил рядом с её тетрадью. Третий спросил, пойдёт ли она вечером на воздух, хотя всем было понятно, что “на воздух” значит десять минут под камерой во внутреннем дворе. Грейс благодарила. Не шла. Леон видел. И каждый раз вёл себя так, будто это не имеет к нему отношения. Только однажды на стрельбище он промазал по движущейся мишени после того, как парень с третьего взвода коснулся пальцами локтя Грейс, поправляя стойку. Промах был маленький. Почти незаметный. Инструктор заметил. — Кеннеди, ты решил сегодня работать декорацией? Леон улыбнулся. — Экспериментирую с унижением, сэр. Все засмеялись. Грейс не повернула головы. К вечеру тридцать первого дня в корпусе пахло мокрой формой, пылью из матов и варёной капустой из столовой. Расписание закрылось точно: ужин, самоподготовка, проверка этажей, отбой. За стенами ещё шуршали, переговаривались вполголоса, кто-то ругался на сломанную молнию у сумки. Потом корпус осел в ночной шум: вентиляция, дальний кран, шаги дежурного на лестнице. Грейс сидела на полу у кровати и чинила ремешок на наплечной кобуре. Лампа горела низко, жёлтым кругом на её коленях. Пальцы устали за день и работали медленнее, чем обычно. Она уже собиралась выключить свет, когда в дверь постучали. Два удара. Пауза. Один. Сердце ударило сразу, глупо, без всякого достоинства. Грейс положила кобуру на пол. Встала не сразу. Подошла к двери, опустила ладонь на ручку и несколько секунд просто стояла так, с закрытыми глазами. Потом открыла. Леон был в коридоре. Без улыбки. Это оказалось страшнее, чем если бы он снова пришёл с ней. Волосы после душа ещё влажные у шеи, футболка чистая, на лице усталость, которую он не пытался продать как шутку. Руки свободно опущены, пальцы чуть согнуты, будто он забыл, куда их деть. Грейс отступила. Он вошёл и остановился напротив неё посреди комнаты. Между кроватью и столом, в узком казённом пространстве, где двоим взрослым людям уже было тесно, а двоим курсантам — запрещено. Она закрыла дверь. Леон молчал. Грейс ждала. Сначала думала, что он пришёл сказать про отчёт, про утреннюю тренировку, про то, что ей надо перестать отвечать парню с третьего взвода хотя бы из соображений здравого смысла. Потом поняла: он сам не знает, с какой фразы начать. — Леон? Он поднял глаза. — Я не люблю тебя. Слова легли между ними ровно. Без жестокого нажима. От этого стало холоднее. Грейс кивнула. — Я знаю. Он сглотнул. Челюсть у него дёрнулась, будто спокойствие далось телу с опозданием. — Но я хочу тебя. Она покраснела сразу. Лицо, шея, даже грудь под тонкой футболкой. Она опешила настолько открыто, что Леон на секунду отвёл взгляд. Не из стыда перед её телом. Из стыда перед её доверием, которое снова поднялось навстречу быстрее, чем успела защита. Грейс сжала пальцы на краю футболки. — Я знаю, что ты не любишь. — Я хочу показать, как бывает по-другому. Тишина стала плотной. За стеной кто-то тихо засмеялся, потом зашикали. В коридоре щёлкнул выключатель. Корпус жил вокруг них, слепой только потому, что хотел спать. Грейс смотрела на Леона так, будто он сказал что-то невозможное на чужом языке. Он сделал шаг ближе. Не коснулся. — Я уйду, если ты скажешь. Она промолчала. Горло сжалось, но голос вышел ровным. — Останься сегодня. Леон закрыл глаза на секунду. Потом подошёл. В этот раз он не схватил её сразу. Коснулся сначала лица: большим пальцем у скулы, осторожно, будто проверял не кожу, а право. Грейс замерла. Потом сама повернулась к его ладони, почти незаметно, но он почувствовал. У него в груди болезненно сжалось. Она должна была злиться. Хотя бы немного. Должна была оттолкнуть, спросить, почему теперь, зачем после месяца холода, почему тогда у стены он не смог быть человеком. Вместо этого стояла перед ним красная, растерянная, с этим страшным согласием в глазах, и тянулась к его руке как к воде. Леон поцеловал её медленно. Мягкости в этом было ровно столько, сколько он мог выдержать, оставаясь собой. Злость ушла из движения. Привычка прятать лицо в её шее и отдавать решение телу тоже осталась за краем. Он целовал её так, будто обязан запомнить каждый ответ: как она вдохнула через нос, как подняла руки к его плечам, как сначала замерла у его затылка, а потом всё-таки провела пальцами по мокрым волосам. Грейс тихо выдохнула ему в рот. Он остановился. — Больно? Она отрицательно качнула головой, потом, опомнившись, сказала словами: — Нет. Просто я не думала, что ты будешь так. Это ударило точнее обвинения. Леон упёрся лбом в её висок. На секунду. Собираясь. — Сегодня буду. Он снял с неё футболку сам, медленно, дав ей поднять руки. Она покраснела ещё сильнее, и он снова почувствовал этот идиотский, острый ком под рёбрами: всё в ней отвечало ему честно. Румянец, дрожь, пальцы на его запястье, попытка стоять прямо, будто она всё ещё могла быть равной хотя бы осанкой. Он поцеловал её в плечо. Грейс вздрогнула. — Тихо, — прошептал он не приказом, а напоминанием. Она кивнула. Прикусила губу. Леон увидел это и аккуратно коснулся большим пальцем её губ. — Не так. Будет кровь. Её глаза расширились. Он понял, что сказал, и ненависть к себе прошла по позвоночнику холодной полосой. Прекрасно, Кеннеди. Месяц готовился к человеческому разговору, всё равно наступил в самое грязное место. Но Грейс не отпрянула. Она только взяла его руку и прижала его пальцы к своим губам. Горячо. Почти благодарно. Будто даже эта неловкая забота была подарком. Он выдохнул сквозь зубы, и лишние слова остались за стиснутой челюстью. Кровать тихо скрипнула, когда он уложил её на край матраса. Сам опустился рядом, удерживая часть веса на локте, оставляя ей воздух, пространство, возможность видеть его лицо. Казарменная комната давала для настоящей нежности слишком мало: тонкая дверь, чужие шаги за стеной, лампа, которую пришлось погасить, чтобы полоска света осталась за порогом. Но темнота теперь стала другой. Уже не той дверью в техническом секторе. Она лежала перед ним в стороне от стены. Лицом к нему. Леон видел её даже без света: линию щеки, блеск глаз, открытый рот, руку, сжавшую простыню у бедра. Он касался её долго. Сначала так осторожно, что Грейс почти не дышала, потом увереннее, когда понял, где она перестаёт терпеть и начинает хотеть. Она отзывалась всем телом, быстро, горячо, с той же дотошной отдачей, с какой училась всему в корпусе: запоминала его дыхание, его паузы, то, как он смотрит вниз и снова поднимает глаза, если она произносит его имя. Ей нельзя было шуметь. Это стало отдельной пыткой. Каждый раз, когда у неё срывался звук, она зажимала рот ладонью. Сначала своей. Потом Леон сам накрыл её пальцы своими, не дав ей укусить кожу. Его ладонь была тёплой, широкая, с мозолями от оружия. Грейс смотрела на него поверх их сцепленных рук, и от этого взгляда ему хотелось выругаться, остановиться, остаться, исчезнуть. Она не злилась. Даже сейчас. Она принимала его ласку так же горячо, как тогда приняла грубость. Только теперь он видел, насколько это не одно и то же. Тогда она тянулась к нему через боль, пытаясь сделать из его срыва близость. Сейчас тело отвечало ему без этого усилия. Раскрывалось мягче, глубже — от того, что он сам протягивал ей это тепло, сам впускал её в себя. Леон понял это слишком поздно, уже внутри собственного движения, когда её спина выгнулась под его рукой, а глаза стали влажными и тёмными в темноте. Он остановился. — Грейс. Она испугалась, что он уйдёт прямо сейчас. Это было видно по лицу: быстрая тень, попытка скрыть, пальцы сильнее сжались на его плече. — Продолжай. В этих словах звучала просьба красивой женщины, сорванная до голода человека, которому слишком долго давали мало. У Леона щёлкнуло под рёбрами — больно, зло. Он остался. Дальше тело пошло против всего, что он месяц выстраивал. Леон слушал её дыхание, учился ей так же внимательно, как она когда-то училась ему. Где провести губами, где задержать руку, где дать глубже вдохнуть, где замедлиться, хотя собственное тело требовало быстрее. Он ловил каждый её сорванный звук пальцами, ртом, плечом. В какой-то момент она вцепилась в него так сильно, что ногти прошли по коже, и тут же попыталась отпустить. — Можно, — сказал он тихо. Грейс закрыла глаза. И впервые за всё время перестала быть удобной. Она закончила тихо только потому, что Леон успел закрыть ей рот ладонью и наклониться к самому уху. Её тело дрожало под ним долго, волнами, сдержанно и яростно сразу. Она сжимала его запястье обеими руками, будто это был край пола, за который можно удержаться. На её ресницах блестела влага. Не слёзы ещё. Просто слишком много. Леон смотрел на неё и ненавидел себя так спокойно, что это почти стало частью дыхания. Потом ему тоже хватило. Он уткнулся лицом ей в шею, сдержал звук в её коже, замер всем телом, тяжёлый, горячий, дрожащий. Несколько секунд они лежали, сцепленные, в тёмной казарменной комнате, где за стеной кто-то перевернулся на кровати, матрас глухо скрипнул, и весь мир снова напомнил, что им нельзя. Грейс осторожно коснулась его затылка. Леон дал себе несколько вдохов. Этого оказалось слишком много и слишком мало. Потом отстранился, сел на край кровати и провёл ладонью по лицу. Грейс лежала за его спиной молча. Он оделся в темноте. Быстро, почти бесшумно. Футболка, ремень, куртка. На этот раз руки не дрожали. Или он не позволил. У двери он остановился. Грейс приподнялась на локте. Простыня сползла с плеча, но она не поправила. Голос у неё был тихий, разбитый после сдержанных звуков. — Леон? Он не обернулся. Потому что если обернётся, увидит лицо женщины, которой дал больше, чем собирался, и всё равно недостаточно. Грейс подняла глаза. — Ты можешь остаться? Честный вопрос. — Нет. Нож тоже бывает сделан хорошо. Грейс ничего не ответила. Леон открыл дверь, вышел в коридор и закрыл её без щелчка, придерживая ручку до конца. Только тогда она заплакала. Без звука сначала. Потом с тем коротким сломанным вдохом, который сразу зажала в подушку. Слёзы шли горячо, зло, бесполезно. Она плакала от ласки сильнее, чем тогда от грубости. Потому что теперь знала, каким он может быть, когда хочет. Знала, как его руки умеют беречь. Как он может смотреть, слушать, ждать, отдавать. И всё равно уходить. Утром она умоется холодной водой. Наденет форму. Возьмёт таблетку в медокне, распишется, выпьет до дна. Если он оставит ей лишь этот кусок тепла, она возьмёт его обеими руками. Из любви, слишком молодой внутри, слишком голодной, слишком слепой к собственной боли..