Я тебя не люблю

После той ночи он не стал ласковым. Грейс сначала ждала. Не слов. Слова у Леона всегда были опаснее рук. Она ждала хотя бы повторения той темноты, где он смотрел на неё, слышал, останавливался, возвращался, давал. Где его ладонь закрывала ей рот не для того, чтобы убрать её из происходящего, а чтобы сберечь от тонких казарменных стен. Но Леон больше не пришёл таким. Он приходил другим. Поздно, после отбоя, когда корпус оседал в сон и вентиляция начинала гудеть громче голосов. Стучал своим прежним ритмом. Входил с усталой улыбкой или без неё, иногда с разбитой костяшкой, иногда после душа, иногда ещё горячий после спортзала, с мокрой футболкой у ворота. Говорил мало. Смотрел на неё так, будто весь день запрещал себе смотреть и теперь хотел взыскать долг с тела. Грейс открывала. Каждый раз знала, что получит меньше, чем хочет. Каждый раз отступала от двери. Он редко целовал её сразу. Чаще сначала говорил что-нибудь ровное, почти вежливое, как предупреждение на табличке. — Я не люблю тебя. Сначала эта фраза падала между ними тяжело. Потом стала частью порядка: стук, дверь, его плечо в коридорном свете, её рука на ручке, его “я не люблю тебя” перед тем, как войти. Он произносил это без злобы. Иногда почти мягко. От этого слово “люблю” перестало быть красивым и стало инструментом для вскрытия. Грейс научилась не вздрагивать. — Я помню, — отвечала она. Иногда он смотрел на неё после этого долго, будто хотел найти в её лице обиду, которая разрешила бы ему уйти. Грейс не давала. Она была умной девочкой. Хорошей курсанткой. Она быстро понимала, какие виды боли надо убирать с лица, если хочешь, чтобы человек вернулся. И Леон возвращался. Их близость стала постоянной к концу зимы. В корпусе это невозможно было сделать тайной полностью. Слишком много узких коридоров, слишком много чужих ушей, слишком много людей, живущих телами вплотную друг к другу. Но курсанты умели молчать. Каждый там где-то срывался: в душевой, в медблоке, на лестнице, у мешков в спортзале, в чужой кровати на двадцать минут до проверки. После Раккуна и закрытой программы мораль часто выглядела как чистая форма с утра. Грейс становилась красивее. Для него. Она выучила, как он задерживает взгляд на открытой шее после душа. Как ему нравится, когда она закатывает рукава выше локтей и ремень сидит туго на талии. Как он мрачнеет, если кто-то другой помогает ей поправить стойку или подаёт полотенце после спарринга. Она ничего не просила у этой ревности. Даже не называла её ревностью. Но когда Леон приходил в такие ночи особенно резким, когда его руки становились требовательнее, а голос суше, ей было стыдно от того, как сильно это льстило. Собственничество без любви тоже грело. Криво. Плохо. Но грело. Он видел внимание к ней и делал вид, что не видит. Улыбался при всех, отпускал дурацкую реплику, позволял парню с третьего взвода стоять рядом с ней в столовой. Потом ночью стучал в её дверь и входил без улыбки. — Ты сегодня хорошо смеялась. Грейс уже знала этот голос. — Он смешно пошутил. Леон закрывал дверь. — Рад за него. Она стояла у кровати в тонкой майке, босая, с волосами, убранными за уши. Сердце билось быстро. Страх тут был ни при чём. Его разгоняло ожидание — то самое, которое она ненавидела в себе и всё равно берегла — Леон. Он подходил близко. — Не делай из этого что-то большое. — Я не делаю. — Делаешь. Потом он целовал её так, будто хотел стереть чужой смех с её губ. В такие ночи в нём было меньше той осторожности, которую он однажды показал ей как редкий навык. Он брал её с голодом, грубее, быстрее, иногда у стены, иногда на кровати, иногда прямо на полу, если оба не доходили дальше. Грейс отвечала сразу. Её любовь за это время не стала спокойнее. Она стала глубже, темнее, научилась жить без надежды и от этого держалась крепче. Она знала его тело почти учебно. Где у него напряжение в шее переходит в злость. Где надо провести пальцами по спине, чтобы он перестал говорить. Как он дышит, когда хочет удержаться, и как меняется лицо, когда удержаться уже не выходит. Она выучила его так же, как схемы помещений, оружие, карты заражённых кварталов, временные окна патрулей. С дотошностью человека, который понял: знание иногда заменяет право. Он тоже знал её. Слишком хорошо. Её попытку быть тихой по движению плеч. Её быстрый вдох, когда его рука ложилась туда, где она уже ждала. Её привычку закрывать рот запястьем, когда звук поднимался выше допустимого. Он знал, где она раскрывается от грубости, где ломается от ласки, где надо замедлиться, чтобы она перестала быть удобной и начала брать. Иногда давал ей это. Чаще брал первым. И всё равно каждый раз попадал точно. Через год их тела разговаривали быстрее, чем они успевали портить всё словами. Нужные углы, паузы, положения, давление ладони, пальцы на затылке, рот у уха, колено между её коленей, её лодыжка за его бедром. В казарменной темноте, под гул вентиляции, они были опытнее, чем им следовало быть в двадцать с небольшим. В этом не было зрелости. Просто натасканность друг на друга. Наркотик редко бывает сложным поначалу. Потом он становится расписанием. Грейс ждала его после тяжелых дней почти физически. Тело заранее узнавало вечер, в котором он придёт: кожа становилась тоньше, слух цеплялся за шаги, сердце делало глупый рывок на каждый шум в коридоре. Она могла весь день держать лицо, отвечать на зачётах, стрелять, смеяться ровно столько, сколько требовалось, а потом сидеть на кровати в чистой футболке и ненавидеть себя за то, что снова приготовилась. Леон зависал иначе. Ему нужна была не любовь, а провал. Тот короткий участок ночи, где тело переставало помнить Аду в виде красивой пустоты. С Грейс становилось проще переживать голод по другой женщине. Это было жестоко именно потому, что работало. Он мог сказать себе, что ничего не обещал. Что она знает. Что он честен. Что она сама открывает. Иногда этих мыслей хватало до утра. Иногда нет.