Я тебя не люблю

Она не закрыла дверь. Потом вспомнит это как отдельную деталь, почти глупую: Леон ушёл, дверь мягко вернулась на место, замок не повернулся. Она стояла в коридоре мокрая после душа, с полотенцем на плечах, с его следами на коже и просто не дошла рукой до ручки. Тело ещё держало удовольствие. Горло горело. Бёдра болели. На шее проступали следы его рта и пальцев, грубые, свежие, подробные. Кожа помнила, как хорошо ей было. Как точно. Как безошибочно. Как он снова знал все места, все углы, все паузы, после которых она переставала быть сильной и умной и становилась только телом, открытым под его руками. А на кухне стояли цветы Криса. Ирисы, ранункулюсы, анемоны, тёмные сердцевины, серебристые ветки. Без подписи. Без права. Без просьбы. Грейс дошла до стола, взяла телефон и написала Крису: Сегодня не смогу приехать. Подстрахуешь разбор? Ответ пришёл почти сразу. Конечно. Возьми время. Я закрою. Она посмотрела на эти две фразы и сломалась. Её согнуло так резко, что она села прямо на пол у кухонного шкафа. Первый звук вышел хриплым, чужим, с каким-то звериным провалом в середине. Потом второй. Потом дыхание стало рваным, мокрым, некрасивым. Она закрыла рот ладонью, но не помогло. Плакала всем телом: плечами, животом, горлом, руками, сжатыми на груди, будто можно было удержать внутри то, что уже шло наружу. Так она не плакала с той ночи в корпусе, когда Леон пришёл после месяца холода и сказал, что хочет показать, как бывает по-другому. Тогда он был ласков почти до жестокости. Дал ей закончить. Слушал. Сдерживал её голос ладонью. Потом оделся и ушёл, не попрощавшись. Она плакала тогда по первой надежде, которую он дал и сразу забрал. Сейчас плакала по всему. По себе. По Крису. По той любви, которая шесть лет жгла её изнутри и при этом умела кормить тело лучше любой нежности. По двум годам учебки, где она выучила, как открывать дверь на его стук, как отвечать “я знаю”, как радоваться слову “ненавижу”, если другого он не мог дать. По квартире, где теперь стояли чужие цветы, а она всё равно впустила Леона. По утру, где ей стало стыдно впервые не потому, что её унизили, а потому что она могла ранить человека, который не взял у неё ничего. Крис написал ещё раз через час. Ты в порядке? Она видела сообщение на экране, размазанном слезами. Не ответила. Потом ещё: Грейс, напиши одно слово. Телефон лежал на полу рядом с её коленом. Она смотрела, как гаснет экран. Через три часа рыданий голоса почти не осталось. Тогда она открыла вино. Напиться не хотелось. Просто надо было чем-то остановить тело. Заставить его перестать содрогаться, перестать помнить, перестать гореть под следами. Она пила из обычного стакана, стоя у раковины. Первый стакан ничего не изменил. Второй тоже. К вечеру бутылка закончилась, а внутри всё равно было то же самое: мокрая, чёрная тяжесть под рёбрами. Она была пьяна недостаточно. Это тоже показалось смешным. Грейс почти засмеялась, но вышел только сухой, сломанный вдох. В какой-то момент она решила пойти в душ. Надо было смыть слёзы, следы, кожу, сердце. Слово было идиотским, но другого не нашлось. Сердце тоже надо было помыть. Выскоблить. Выкрутить под горячей водой, как тряпку. Она зашла в ванную в домашней футболке. Уже под струёй, когда ткань намокла и прилипла к груди, она посмотрела вниз и поняла. Футболка Леона. Старая, выстиранная до мягкости, с растянутым воротом. Одна из тех, что когда-то осталась у неё после очередной ночи и почему-то не вернулась. Конечно. Даже здесь. Даже в попытке смыть его она стояла под водой в его вещи. — Блять, — сказала она без голоса. И сползла по стене душевой вниз. Вода била по плечам, по волосам, по лицу. Футболка липла к телу, становилась тяжёлой. Грейс сидела в углу кабины, обхватив колени руками, маленькая в этом мокром углу, хотя маленькой не была уже давно. Она была одним из лучших агентов своего направления. Умела читать объект по царапинам на полу, стрелять после суток без сна, держать лицо перед трупами и начальством. А сейчас сидела в душе в футболке мужчины, который не мог любить её по-человечески, и плакала без звука, потому что голос закончился. Телефон звонил в комнате. Один раз. Второй. Третий. Она слышала сквозь воду, как через стену. Не двигалась. Крис приехал через сорок минут. Он не планировал вламываться. Сначала звонил в дверь. Потом стучал. Потом набрал ещё раз и услышал в квартире тонкий, дребезжащий звук её телефона. Дверь подалась под рукой. Открыто. От этого у него похолодели пальцы. — Грейс? Он заглянул в темноту квартиры. Толкнул дверь шире, оставив себя в проёме, как будто всё ещё можно было сделать это правильно. — У тебя открыто. Я войду. Тишина. Потом он услышал воду. В ванной лилось долго, ровно, без движения человека. Этот звук сразу стал плохим. Крис закрыл входную дверь, повернул замок и пошёл по коридору. — Грейс, ответь мне. Ничего. У двери ванной он постучал. — Я открываю. Он сказал это громко, чтобы она услышала, если могла. Подождал секунду. Ещё одну. Потом нажал ручку. Она была цела. Это он понял первым. Живая. Сидит. Дышит. Потом увидел всё остальное. Мокрая одежда. Колени у груди. Волосы по лицу. Жутко красные глаза. Синяки на шее, ключицах, ниже, там, где мокрая футболка прилипла и не скрывала почти ничего. Следы пальцев. Рта. Зубов. Те же грубые знаки, которые он уже видел однажды под сорванным воротом, только теперь их было больше, и они лежали на ней открыто, без служебной ткани, без брони, без возможности сделать вид. Крис поднял глаза к потолку на долю секунды. Боялся посмотреть дольше. Потом вошёл в ванную и выключил воду. — Грейс. Она вздрогнула. Не сразу узнала его. Смотрела, как лань перед фарами, с пустыми мокрыми глазами, в которых паника догоняла реальность слишком поздно. Крис опустился перед душевой на колено. — У тебя было не заперто. Ты не отвечала. Я волновался и приехал. Слышишь меня? Она кивнула неуверенно. Он взял большое полотенце с крючка и осторожно накинул ей на плечи поверх мокрой футболки. Двигался неловко от собственной тревоги, слишком высокий, широкий в плечах для этой маленькой ванной, с руками, которые могли ломать двери, а сейчас боялись задеть синяк. — Встанешь? Грейс попыталась. Ноги не сразу приняли вес. Крис подхватил её за локти, избегая шею, талию, места, где видел чужие следы. Просто поднял, поставил на ноги, обернул полотенцем плотнее и вывел из душевой. Она шла босиком, оставляя мокрые следы на плитке, почти не глядя под ноги. — Ты пила? — спросил он уже в коридоре. Она хрипло ответила: — Вино. — Сколько? — Бутылку. Он коротко выдохнул через нос. — Хорошо. Сейчас вода и сухая одежда. Потом решим, что дальше. Он говорил низко, почти ворча, как будто порядок слов мог удержать их обоих от чего-то худшего. Довёл её до дивана, посадил. Снял с неё мокрое полотенце, заменил сухим пледом с кресла, потом быстро пошёл в спальню и вернулся с чистой футболкой и спортивными штанами из её шкафа. На мокрую футболку Леона он посмотрел один раз. Узнал или понял — она не знала. — Переоденешься сама? Я выйду в коридор. Грейс сжала плед у груди. — Не уходи далеко. Эта просьба вышла почти беззвучной. Крис замер. — Я буду за дверью. Скажешь — зайду. Она кивнула. Переодевалась долго. Мокрая ткань липла к коже, пальцы плохо слушались, волосы падали на лицо. Когда открыла дверь, Крис стоял в коридоре спиной к ней, уперев ладони в стену. Плечи у него были напряжены так, будто он удерживал на себе весь дом. — Готово. Он повернулся. Смотрел только на лицо, на опуская взгляд на шею и ключицы. Провёл её обратно к дивану, сел перед ней на колени, чтобы она не смотрела снизу вверх. Большой, мокрый от её воды по рукавам, с серым лицом от тревоги. — Милая, что с тобой? Слово вырвалось у него не ласково даже. Испуганно. Как будто он нашёл её не в квартире, а под завалом и всё ещё не верил, что успел. Грейс посмотрела на него. На это лицо. На открытую панику, которую он не смог спрятать. На руки у её коленей, не трогающие, пока она сама не разрешит. На человека, который видел её в самом грязном виде и сначала выключил воду, укрыл, вывел, посадил, дал ей одежду, а не стал требовать объяснений. И снова заплакала. Без голоса и почти без слёз. Только лицо ломалось, дыхание сбивалось, рот кривился, а звука не было. Это оказалось страшнее прежнего рыдания. Крис поднялся с пола и сел рядом. Не спросил, можно ли обнять. Слишком поздно было для красивой вежливости и слишком рано для права. Он просто медленно положил руку ей на плечи, дал секунду отстраниться. Грейс не отстранилась. Тогда он притянул её к себе крепко, всей шириной груди, подбородком к макушке, закрывая от комнаты, от мокрой ванной, от цветов на столе, от двери, которую она забыла запереть. Она нашла его руку под пледом. Сначала случайно. Потом сжала. Пальцы у неё были холодные, влажные, слабые. Крис накрыл их ладонью и начал гладить костяшки большим пальцем. Медленно. Одну за другой. Будто пересчитывал: здесь, здесь, здесь, не одна. Это было слишком интимно. Глупее поцелуя. Чище секса. Страшнее признания. Грейс вцепилась в его руку сильнее. — Я не хотела, чтобы ты видел. Крис не сразу ответил. Она чувствовала его дыхание у своих волос. Тяжёлое. Сдержанное. — Я не должен был заходить так. Но дверь была открыта, вода лилась, ты не отвечала. Я выбрал быть мудаком, который влез, а не правильным человеком, который ждёт снаружи. Грейс закрыла глаза. — Не это. Он понял. Пальцы на её руке остановились на секунду, потом снова пошли по костяшкам. — Сейчас я вижу, что ты мокрая, пьяная, замёрзшая и довела себя до такого состояния, что сидела в душе в одежде. Остальное я вижу потом. — Ты уже видел. — Да. Она тихо, беззвучно всхлипнула. — И ты не хочешь уйти? Крис закрыл глаза. Вот это било сильнее синяков. Он осторожно развернул её к себе, не заставил поднять голову. — Грейс, посмотри на меня, когда сможешь. Она не смогла сразу. Он ждал. Когда она всё-таки подняла глаза, он был близко, но оставлял ей воздух. На лице у него стояла боль. Настоящая. Живая. Личная. Без благородной позы, без удобной для неё мягкости, без командирской ровности поверх раны. Ему было больно. И он оставил эту боль при себе. Не вложил ей в руки. Не приставил к горлу. Просто стоял рядом и ждал. — Мне больно, — сказал он. — Я не буду врать. Но я приехал не за тем, чтобы тебе стало хуже от моего лица. Она сжала его руку так сильно, что у него побелели костяшки. — Я всё ещё люблю его. Крис кивнул. С трудом. — Я понял. — Я хочу перестать. Слова вышли почти детские. Сухие, сорванные. — Не знаю как. Он говорит, что не любит. Всегда говорил. Ничего. Ошибка. Голод. Ненависть. Что угодно, только не то, что я хотела. А я открывала. Шесть лет открывала, как последняя дура. Крис молчал. Грейс смотрела в плед у себя на коленях. — Сегодня я подумала, что, может быть, смогу. Если он не приедет. Если я не отвечу. Если ты… — она запнулась, выдохнула резко. — Неважно. — Важно. Она покачала головой. — Нет. Это мерзко. Я не хочу делать из тебя веревку, по которой вылезают из чужой постели. Крис выдохнул. В этом выдохе было столько злости, что она напряглась. Но злость была не на неё. — Я не веревка, — сказал он. — И ты не вещь, которую кто-то оставил у двери. Сейчас ты сидишь здесь, и тебе плохо. Этого достаточно, чтобы я остался. Грейс снова закрыла лицо свободной рукой. Её плечи дрогнули. — Не будь таким хорошим. — Я не хороший. Я злой как чёрт. Ей показалось, что она услышала улыбку, но её не было. — На него? — Да. Пауза. — И на себя. Потому что хочу найти его и сделать так, чтобы он больше не подходил к твоей двери. А это не моё решение. Грейс медленно опустила руку. — Я бы открыла. Сказала правду. Самую некрасивую. Крис посмотрел на неё. — Сегодня не откроешь. — Почему? — Потому что дверь закрыта. И я здесь. Это было просто. Без обещаний вечной защиты. Без попытки забрать её себе. Только сегодняшний вечер, закрытый замок и большая тёплая рука вокруг её холодных пальцев. Грейс снова заплакала. Тише прежнего. Крис подтянул её ближе, устроил так, чтобы её голова легла ему на грудь, и накрыл пледом до плеч. Она сидела почти на нём, мокрые волосы холодили его футболку, дыхание сбивалось у ключицы. Он гладил её руку, потом запястье, потом снова костяшки. Никуда выше. Ни к шее, ни к следам. Там было чужое поле, и он не пошёл туда без приглашения. Через несколько минут он сказал: — Я принесу воду. Я встану на десять секунд. Ты меня слышишь? Она кивнула, но пальцы не отпустили. Крис посмотрел на их руки. — Тогда вместе. Он поднялся, не размыкая пальцев, довёл её до кухни, налил стакан воды. На столе стояли его цветы. Уже чуть поникшие от духоты квартиры, но всё ещё красивые, странные, подобранные точно. Грейс увидела их и отвернулась. — Я их испортила. — Цветы? — Всё. Крис поставил воду перед ней. — Выпей. — Ты не слышишь. — Слышу. Поэтому сначала выпей. Она выпила половину стакана. Вода пошла тяжело, даже больно. Крис забрал стакан, поставил в раковину и снова отвёл её на диван. — Сегодня ты не решаешь всю жизнь. Сегодня ты пьёшь воду, спишь и не остаёшься одна с открытой дверью. — А завтра? Он сел рядом. Грейс посмотрела на него. — Останься. Крис замер. Слово легло между ними не как приглашение к любви. Как просьба к живому человеку не исчезнуть. — Останусь. — Не на полу у двери. Рядом. Он сглотнул. — Я останусь рядом. Я не трону тебя так, как ты не попросишь. — Я знаю. Она сказала это и вдруг поняла, что верит. Крис снял ботинки у дивана, лёг поверх покрывала, оставив между ними немного места. Грейс сама подвинулась ближе. Просто добрала тепло, которого хотела не как замену Леону, а как тепло. Положила голову ему на грудь, снова нашла его руку и переплела пальцы. Крис потерялся на секунду. Потом обнял её крепче. Так, чтобы она могла развалиться и не упасть. В ванной всё ещё валялась мокрая футболка Леона. Грейс заснула ближе к утру. Поверхностно. С провалами, вздрагиваниями, хриплым дыханием. Несколько раз просыпалась и сразу искала его руку. Крис каждый раз был там. Большой палец шёл по костяшкам, медленно, упрямо, как метроном. В какой-то момент она прошептала почти во сне: — Я так хочу его сердце. Крис не ответил сразу. Она, наверное, уже не слышала. Он лежал рядом, смотрел в серый потолок её квартиры и держал женщину, которая хотела сердце другого мужчины так долго, что сожгла своё почти до края. Потом тихо сказал: — Я знаю.