Я тебя не люблю

Грейс проснулась раньше него. Сначала от сухого горла. Потом от головной боли, тяжёлой и тупой, как чужая ладонь на затылке. Вино, слёзы, горячая вода, ночь без нормального сна — тело выставило счёт сразу, без рассрочки. Она не двигалась несколько секунд. Крис спал рядом поверх покрывала, в футболке и брюках, с одной рукой под её плечами. Второй всё ещё держал её пальцы. Даже во сне держал не крепко, достаточно: чтобы она могла высвободиться, но не провалиться в пустое место. Лицо у него во сне стало строже. Усталость легла глубже, тёмная щетина проступила сильнее, губы были плотно сомкнуты, будто он и во сне что-то сдерживал. Ночью он просыпался каждый раз, когда она вздрагивала. Молчал. Только большим пальцем снова находил её костяшки. Грейс лежала и смотрела на него. Вот как это, когда выбирают именно тебя. Вопреки открытой двери. Вопреки мокрой футболке Леона в ванной. Вопреки синякам, вину, чужому имени, сказанному почти во сне. Вопреки тому, что она принесла с собой не чистое начало, а шесть лет сгоревшей любви, которая всё ещё пахла дымом. Крис остался. Он понял достаточно. Умный человек иногда страшнее доброго: ему труднее соврать, что он ничего не заметил. Крис видел. И всё равно укрыл её пледом, дал воду, закрыл дверь, лёг рядом и держал руку. Грейс осторожно вытащила пальцы. Он шевельнулся, но не проснулся. Она поднялась медленно, чтобы не качнулась голова. В комнате стояла утренняя серость. На кухонном столе темнел букет: ирисы уже чуть раскрылись, анемоны держали тонкие белые лепестки вокруг чёрных сердец, эвкалипт пах прохладно и горько. Рядом лежал телефон. Сообщений от Леона не было. От этого не стало больно сразу. Странно. Она прошла в ванную и замерла на пороге. Мокрая футболка Леона всё ещё валялась в душевой, тяжёлая, скомканная, с растянутым воротом. Вода с неё натекла тонкой лужей к сливу. Грейс подняла её двумя пальцами, как улику, отжала в раковину и бросила в корзину для белья. Потом достала обратно, потому что корзина была для нормальных вещей, и сунула в пластиковый пакет под раковиной. — Дура, — сказала она хрипло. Голос не вернулся. В зеркале было лицо после катастрофы: опухшие веки, красные глаза, губы сухие, кожа бледная до синевы. Ни одна полевая рана не выглядела так унизительно. Раны можно было объяснить. Это — нет. Она почистила зубы дважды. Потом умылась холодной водой, выпила обезболивающее, нашла в аптечке капли для глаз и долго стояла, запрокинув голову, пока лекарство растекалось прохладой. Внутри всё ещё болело, но уже не так грязно. Как будто вчерашний душ всё-таки вынес что-то из неё, пусть не сердце, но хотя бы часть копоти. Грейс открыла шкаф. Сначала достала короткий топ и шорты. Положила на кровать. Посмотрела на себя в зеркало шкафа и поняла, что не сможет. Она убрала топ обратно. Нашла тонкий длинный халат, тёмный, мягкий, с узким поясом. Он закрывал плечи и руки, ложился по талии, при ходьбе открывал бедро через высокий разрез. Ворот расходился посередине груди, но держался достаточно высоко, чтобы не показать самое явное. То, что всё равно оставалось видимым, она замазала как смогла: тон, корректор, пудра, ещё слой. На шее вышло не идеально. Но уже можно было дышать. Она хотела быть красивой для Криса. Мысль пришла просто. Без стыда сначала. Потом стыд догнал, но уже не смог отменить. Грейс поправила волосы, нанесла немного крема на губы и вдруг захотелось посмеятся. После ночи в душе, бутылки вина и рыданий без голоса она стояла в ванной и думала, как выглядит её талия в халате. Как открывается нога при шаге. Сядет ли ткань красиво, если она потянется за чашкой. Но в этом было что-то живое. Она попробует. А если не получится, Крис не обвинит её за попытку. Не обидится, что она дала меньше, чем он хотел. Не превратит её неловкость в нож. Этот сильный человек справится даже с её провалом. Он и здесь был надёжным — в самом унизительном месте, где обычно люди либо требуют, либо уходят. Она вышла на кухню. Поставила воду, смолола кофе, достала две чашки. Руки ещё немного дрожали, но уже слушались. Запах кофе постепенно заполнил кухню, вытесняя вино, мокрую ткань, ночную ванную. Грейс стояла босиком у столешницы, в тонком халате, с перевязанной внутри себя тишиной, и почти не думала о Леоне. Почти. Потому что думала о том, как одеться для Криса. Как улыбнуться ему утром. Как не выглядеть человеком, которого всю ночь выносило через старую боль. Это было нелепо и спасительно. Крис проснулся от запаха кофе. Сначала не понял, где она. Рука нашла пустое место под пледом, пальцы сомкнулись на ткани. Он сел резко, ещё не проснувшись полностью, с тем выражением лица, которое у полевых людей появляется раньше мысли: проверка угрозы, отсутствие цели, сердце уже впереди. Потом услышал на кухне тихий стук чашки о блюдце. Он выдохнул сбито. Встал, провёл ладонью по лицу и пошёл на кухню босиком, с мятыми волосами и следом пледа на щеке. Грейс стояла у кофеварки. Красивая. Это ударило в него. Халат был тонким, разрез открывал бедро, пояс подчёркивал талию. Она привела лицо в порядок, убрала красноту глаз, уложила волосы и повернулась к нему с чашкой в руке. Но главным оказалось другое. Всё это было для него. Крис понял сразу и на секунду забыл, как входить в комнату. Грейс улыбнулась. Осторожно. Утренне. С трещиной по краю, но настоящей. — Я сделала кофе. Он остановился у порога кухни. — Я проснулся и не нашёл тебя. — Я здесь. — Я слышу. Всё равно успел испугаться. Она опустила глаза к чашкам. — Прости. — Не извиняйся за то, что встала раньше. Он подошёл ближе, оставил между ними столешницу. Посмотрел на кофе, на цветы, на её руки. На лицо. К шее взгляд не опустил. Грейс заметила. От этого стало легче и больнее сразу. — Ты спал плохо, — сказала она. — Я спал лучше, чем думал. Крис чуть склонил голову. Она покраснела. От того, что он сказал это без насмешки. Грейс поставила перед ним чашку. Кофе был крепкий, ровный, хороший. Крис взял её обеими руками, сделал глоток и на секунду прикрыл глаза. — Спасибо. — За кофе? — За то, что ты на кухне. Она не нашла, что сказать. Тогда он сказал сам, глухо и просто: — Ты очень красивая утром. Грейс замерла у столешницы. Комплименты она умела принимать. На операциях, в барах, у чужих дверей, с мужскими взглядами на коже. Там всё было понятно: улыбка, дистанция, отказ или разрешение. От Криса эта фраза вошла совсем иначе. Голод в ней отсутствовал, оценка тоже. Он сказал это как факт, который ничего от неё не требовал. — Я пыталась, — произнесла она. Крис посмотрел на неё поверх чашки. — Я вижу. Вот тут у неё снова сжалось горло. Она отвернулась к кофеварке, хотя кофе уже был готов. — Не смотри так. — Как? — Будто тебе хочется подойти, но ты не подходишь. Он поставил чашку на стол. — Мне правда хочется подойти. Грейс закрыла глаза на секунду. — Иди. Крис выдержал паузу, потом обошёл столешницу и остановился рядом. Его рука поднялась медленно, дала ей время передумать, и легла ей на запястье. Туда, где вчера ночью он гладил костяшки до рассвета. Грейс сама повернула ладонь. Их пальцы сцепились. Простой жест. Неприлично сильный. Она смотрела на их руки и думала, что Леон всегда начинался с двери, рта, боли, тела, невозможности остановиться. Крис начинался с пальцев. С того места, где можно было отпустить и всё равно не быть брошенной. — Я слышала, что сказала ночью, — произнесла она. Крис молчал. — Про его сердце. Его рука осталась тёплой. — Я слышал. — Это было жестоко. — Это было правда. — Тебе больно. — Да. Она подняла глаза. Крис стоял очень близко, высокий, тёплый, невыспавшийся, с утренней щетиной и чашкой кофе за спиной. Боль в его лице была настоящая. Он не спрятал её полностью. Просто не положил ей на колени как долг. — Я не хочу делать тебе больно, — сказала она. — Тогда не делай вид, что ты уже свободна, если это не так. Грейс вдохнула. Фраза попала точно, но без удара. — Я не свободна. — Я понял. — Но я хочу. Крис кивнул медленно. — Этого достаточно на сегодня. Она посмотрела на него растерянно. — Тебе правда достаточно так мало? — Нет. Ответ был быстрым. Честным. У неё дрогнули губы. Крис продолжил ниже: — Но я не собираюсь вырывать тебя из человека, к которому ты шесть лет прирастала с мясом. Я не хочу получить тебя куском, который оторвали в панике. Грейс отвернулась, потому что глаза снова защипало. — Ты говоришь слишком правильно для мужчины, который злится. — Я злюсь. Очень. Просто умею не кидать это в тебя. Грейс, я убиваю нелюдей. Я вообще не самый безопасный человек. Она тихо рассмеялась. Смех вышел хриплым, но таким настоящим. Крис посмотрел на неё так, будто этот звук стоил дороже сна. Грейс вдруг сделала шаг ближе. Легла лбом ему в грудь. Просто проверила, выдержит ли. Крис выдержал. Через секунду его рука легла ей на спину поверх халата, широко, тепло, без давления. Другой рукой он всё ещё держал её пальцы. — Я боюсь, что снова открою, — сказала она ему в футболку. — Я знаю. Рука на её спине стала тяжелее. — Я могу злиться. Могу не справиться. Могу сказать, что мне больно. Но уйти молча и оставить тебя на полу я не смогу. Грейс закрыла глаза. — Это звучит как обещание. — Это не красивое обещание. Это мой текущий план. Она снова легко улыбнулась. — У тебя скучные планы. — Они надежные. Он сказал это без игры, но угол рта дрогнул. Грейс подняла голову. Её лицо было близко. Крис посмотрел на её губы и сразу вернул взгляд к глазам. Хотел так сильно, что пальцы на её спине на секунду сжались. Она почувствовала. И это не испугало. Наоборот. Ей понравилось, что он хочет. Что он живой, мужчина, не святой санитар у её кровати. Ему хотелось её — красивую, в тонком халате, с открывающимся бедром, с голосом после слёз. И он всё равно стоял, пока она сама не решит, что делать с этим знанием. Грейс поднялась на носки. Только коснулась губами его щеки у края щетины. Крис замер всем телом. Поцелуй был маленький. Почти детский по форме. Но после ночи на диване, душа, вина, Леона, синяков, цветов и утреннего кофе этот крошечный жест оказался таким интимным, что у обоих сбилось дыхание. — Спасибо, что остался, — сказала она. Крис повернул голову совсем немного. Не ловя её рот. Давая ей уйти. На кухне остывал кофе. За окном начинался обычный серый день. В ванной всё ещё лежал пакет с мокрой футболкой Леона, а на столе стояли цветы Криса — странные, тёмные, живые. Грейс взяла свою чашку. И она впервые подумала не о том, как не умереть от любви к Леону. А о том, какой кофе Крис пьет утром.