Шанс на спасение

Плотину действительно прорвало. Долгие месяцы осторожного выжидания сержанта МакТавиша окупились сполна. Он не шутил, когда говорил Кайлу, что после такого воздержания заберет всё. И теперь он намеревался выполнить это обещание до последней капли. Шотландец навис над ней, упираясь татуированными предплечьями в матрас. В его глазах полыхал темный, первобытный голод, который он больше не считал нужным скрывать. Джон раздвинул ее ноги шире коленями, устраиваясь между ними. Горячая, напряженная до предела мужская плоть скользнула по избытку влаги, оставшейся после первого экстаза, дразня чувствительный вход. Затем он толкнулся вперед. Медленно, плавно, но неотвратимо глубоко. Александра судорожно выдохнула, впиваясь ногтями в его спину. Разница была ошеломляющей. Это не имело ничего общего с тем механическим, разрывающим ткани насилием из подвала химзавода. Вторжение Джона было тяжелым, обжигающим, но абсолютно желанным. Он заполнял ее так плотно, что внутри всё сладко сжималось, а каждое его движение переписывало старые кошмары на новые, пульсирующие от удовольствия нейронные связи. — Моя, — глухо выдохнул МакТавиш ей в припухшие губы, задавая ритм. Темп нарастал. Спецназовец обладал звериной выносливостью, способной сутками держать тело в тонусе при марш-бросках с полной выкладкой. Эта же неисчерпаемая энергия сейчас обрушилась на Сашу. Удары его литых бедер были точными, мощными, вколачивающими ее в постель. Кожа скользила по коже, комната наполнилась влажным чавканьем соприкасающихся тел, тяжелым хрипом и ее непрерывными, высокими стонами. Они не остановились после первого раза. И после второго. Ночь превратилась в размытый, липкий от пота калейдоскоп поз, сбитого дыхания и животной страсти. Джон брал ее с ненасытностью человека, дорвавшегося до оазиса в выжженной пустыне. Он переворачивал девушку на живот, жестко натягивая ее таз на себя, входя сзади с такой животной силой, что жалобно скрипело деревянное изголовье кровати. Шотландец зарывался лицом в ее спутанные волосы, целовал позвоночник, слегка прикусывал кожу на шее, оставляя багровые отметины, заявляя свои права на каждый дюйм ее тела. Саша отвечала ему с неожиданной дикой самоотдачей. Ее пальцы безжалостно царапали крепкую спину партнера, она кусала его в ответ, слизывая пот с его ключиц. Долгое одиночество и подавленная сексуальность вырвались наружу настоящим цунами. Ей была жизненно необходима эта тяжесть, это грубое, но пропитанное абсолютным обожанием доминирование. Джон не просто занимался с ней сексом — он выжигал из ее памяти призраков. Ближе к рассвету, когда сквозь щели в жалюзи пробился первый серый свет, они рухнули на перекрученные, влажные простыни. Мышцы гудели от приятной, изматывающей усталости, а между ног всё пульсировало и горело от многочасового трения. Соуп тяжело дышал, притягивая изможденную, расслабленную до состояния желе Александру к своей груди. Ее щека легла на его плечо, чувствуя мерный, успокаивающий стук сердца. Девушка закрыла глаза, вдыхая терпкий запах сандала и секса. Впервые за три страшных года ее собственное тело перестало казаться ей чужим саркофагом. Оно снова принадлежало ей — и мужчине, который доказал, что близость может быть исцелением, а не пыткой. Полгода пролетели с пугающей, непривычной для Саши скоростью. Их отношения превратились в плотный, неразрывный симбиоз, где шотландский спецназовец окончательно пустил корни в маленькой мюнхенской квартире. Джон прилетал при малейшей возможности. Его камуфляжные штаны и тяжелые берцы стали привычной деталью в прихожей, а в ванной рядом с ее шампунем прочно обосновалась его бритва. Марк и Максим теперь безошибочно узнавали звук поворачивающегося в замке ключа и с визгом неслись в коридор, чтобы повиснуть на шее своего "дяди Джона". А по ночам Александра получала такую порцию первобытной, жадной страсти и заботы, что ее изломанная психика наконец-то начала обрастать новой, здоровой кожей. Это было воскресное ноябрьское утро. За окном нудно моросил баварский дождь. Саша стояла у плиты в безразмерной серой футболке МакТавиша, переворачивая оладьи на сковородке. Джон сидел за кухонным столом, попивая крепкий черный кофе и что-то внимательно изучая в экране своего телефона. На ковре под столом Марк и Максим деловито разбирали на запчасти подаренную Джоном радиоуправляемую машинку. Идиллия разрушилась одной короткой фразой. — Прайс дает мне десять дней отпуска на Рождество, — буднично произнес Соуп, отпивая кофе. — Я уже посмотрел билеты. Прямой рейс Мюнхен-Глазго. Возьмем пацанов, снимем машину в аэропорту. Моя мать уже весь мозг мне выела, требует познакомить ее с "той самой украинской девочкой". Пора вам встретиться с моими стариками. Саша замерла. Лопатка в ее руке дрогнула, и горячая капля масла брызнула на запястье, но она даже не почувствовала боли. Воздух в легких внезапно закончился. Желудок скрутило ледяным спазмом паники. Знакомство с родителями. Это был не просто очередной шаг в отношениях — для Джона это означало окончательное введение ее в свою семью, признание перед всем его кланом. Она медленно повернулась к нему. Серая футболка казалась ей сейчас смирительной рубашкой. В ее голове мгновенно вспыхнула вся та грязь, которую она скрывала. Кто она такая для нормальной, традиционной шотландской семьи? Беженка. Вдова с тяжелейшим ПТСР. Женщина с прожженной психикой, которая по ночам иногда все еще просыпается от фантомного запаха крови. А главное — мать двоих детей, чье происхождение было самым грязным, самым страшным секретом в ее жизни. Детей, которых она выдавала за сыновей погибшего героя, но которые на самом деле несли в себе генофонд неизвестного монстра-насильника. Как она сможет сидеть за праздничным столом и улыбаться его матери, чувствуя себя грязной самозванкой? — Джон... ты что... я боюсь, — ее голос сорвался на жалкий, прерывистый шепот. Пальцы до побеления сжали ручку лопатки. Глаза расширились от первобытного, неконтролируемого ужаса. МакТавиш мгновенно уловил перемену. Его армейские инстинкты безошибочно считывали панику. Он отложил телефон, тяжело поднялся из-за стола, аккуратно переступил через возящихся на полу близнецов и подошел к ней. Он не стал говорить клишированных фраз вроде "всё будет хорошо" или "они тебя полюбят". Джон знал, что с ее травмами дешевые утешения не работают. Его большие, горячие ладони легли на ее напряженные плечи, мягко, но уверенно заставляя Сашу посмотреть ему в глаза. — Эй. Посмотри на меня, Александра, — его голос звучал низко, бархатисто и абсолютно непреклонно. — Я знаю, что творится в твоей голове. Ты думаешь, что недостаточно хороша. Что ты сломана. Что мои старики посмотрят на тебя и увидят только багаж проблем. Саша судорожно сглотнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Он читал ее слишком легко. — Я для них... чужая. С чужими детьми, — прошептала она, опуская взгляд на его широкую грудь. — Джон, я не впишусь в твою семью. Я испорчу тебе жизнь. Пальцы Соупа скользнули выше, обхватывая ее лицо, заставляя поднять подбородок. — Слушай меня внимательно, ласс, — жестко, с шотландским упрямством произнес МакТавиш. — Моя семья — это те, кого выбираю я. А я выбрал тебя. И этих двух мелких разрушителей под столом. Моя мать вырастила солдата, она знает, что такое жизнь без розовых очков. Никто не будет тебя судить. Он наклонился, прижимаясь своим лбом к ее лбу. Запах его одеколона, смешанный с ароматом кофе, окутал Сашу, заставляя бешено бьющееся сердце немного замедлить ритм. — Ты поедешь со мной. Не потому, что я давлю, а потому, что это мой дом. И я хочу, чтобы он стал твоим. Поняла? Саша зажмурилась, чувствуя, как по щеке катится одинокая слеза. Его уверенность была непробиваемой. Он был ее щитом, за которым она пряталась от всего мира. И если этот огромный, изрешеченный шрамами шотландец был готов встать между ней и любыми осуждающими взглядами, у нее просто не было права отступить. — Поняла, — тихо, но твердо ответила она, забирая лопатку с огня, пока оладьи окончательно не сгорели. Страх никуда не делся, но Джон крепко держал ее за руку, и этого пока было достаточно. Перелет до Глазго прошел как в тумане. Саша сидела в кресле самолета, сжимая подлокотники так, что белели пальцы, пока Марк и Максим, пристегнутые по бокам, с восторгом разглядывали облака в иллюминаторах. Джон, сидевший напротив, лишь тепло усмехался, время от времени накрывая ее холодную руку своей широкой ладонью. Когда арендованный внедорожник свернул с трассы на узкую дорогу, петляющую между зелеными, продуваемыми ветрами холмами Хайлендса, сердце Александры снова забилось у самого горла. Дом семьи МакТавишей оказался добротным, каменным строением с темной черепичной крышей и трубой, из которой вился уютный дымок. Никакого пафоса, только вековая шотландская основательность. Стоило Джону заглушить мотор, как входная дверь распахнулась. На крыльцо выскочила невысокая, полноватая женщина с короткой стрижкой и поразительно знакомыми, яркими голубыми глазами. Миссис МакТавиш. За ней неспешно вышел высокий, седовласый мужчина в потертом свитере — отец Джона. Саша отстегнула детей, чувствуя себя так, словно выходит на расстрел. Она поправила волосы, одернула свитер и, глубоко вдохнув холодный, влажный воздух, шагнула навстречу семье своего мужчины. Но все ее страхи рассыпались в прах в первую же секунду. — О, Господи, наконец-то! — всплеснула руками мать Джона, даже не дожидаясь, пока они подойдут ближе. Она буквально сгребла оцепеневшую Сашу в крепкие, теплые объятия. От нее пахло выпечкой и лавандой. — Я уже думала, этот оболтус выдумал тебя, чтобы мы перестали сводить его с дочерью соседей! Девочка моя, ты такая худенькая! Он тебя вообще кормит? Саша растерянно моргнула, оказавшись в плену искреннего, шумного гостеприимства. Никаких оценивающих взглядов. Никакой холодности. — Мам, дай ей вздохнуть, — со смехом проворчал Джон, вытаскивая из машины сумки. — Александра, это моя мама, Фиона. И отец, Иэн. Мистер МакТавиш подошел ближе, протягивая Саше большую, мозолистую руку, точь-в-точь как у сына. — Рад знакомству, Александра. Наш Джонни в кои-то веки сделал правильный выбор, — его голос был низким и густым. Он посмотрел на двух светлоголовых близнецов, которые жались к ногам Саши, с любопытством разглядывая незнакомых людей. — А это, я так понимаю, те самые сорванцы, из-за которых он теперь тратит всю зарплату на игрушки? Максим, всегда более смелый, первым сделал шаг вперед, серьезно глядя на высокого старика. Иэн присел на корточки, оказавшись на одном уровне с трехлетним малышом. — Ну привет, командир. Дай пять. Макс, недолго думая, звонко хлопнул своей пухлой ладошкой по огромной руке Иэна. Марк, увидев, что брату ничего не угрожает, тоже подошел ближе. Фиона мгновенно растаяла, всплеснув руками. — Какие красавцы! Боже, Иэн, посмотри на них! Джону до них расти и расти. Пойдемте в дом, вы замерзли. У меня пирог стынет! Весь вечер прошел в теплой, суматошной атмосфере. Саша сидела за большим деревянным столом на кухне, чувствуя, как ледяной ком в груди медленно тает. Родители Джона не задавали неудобных вопросов о ее прошлом или о погибшем муже. Они понимали, что такое травмы войны — их сын был изрешечен пулями и шрамами, и они просто были счастливы, что рядом с ним появилась женщина, ради которой он хочет жить нормальной жизнью. Фиона без устали подкладывала Саше еду, параллельно умудряясь развлекать Максима, который уже успел забраться к ней на колени. Марк, в своей обычной серьезной манере, сидел рядом с Иэном, с интересом слушая, как тот рассказывает Джону о ремонте старого трактора. — Знаешь, — тихо сказала Фиона, когда они с Сашей остались вдвоем у раковины, убирая посуду. Джон и отец ушли в гостиную возиться с детьми. — Когда он впервые рассказал о тебе... я боялась. Он солдат. Выбирает самых сложных женщин, чтобы спасать их. Но глядя на вас сейчас... я вижу, что это ты его спасаешь. Он стал другим. Спокойным. Саша опустила глаза, вытирая тарелку полотенцем. — Он... хороший, — голос девушки чуть дрогнул. — Я думала, вы будете против. У меня двое детей. Сложное прошлое. Фиона фыркнула, мягко коснувшись плеча Саши мыльной рукой. — Глупости. У нас в Шотландии говорят: семья — это не только общая кровь. Семья — это те, за кого ты готов пролить свою. Джон готов за вас. А эти мальчишки... — она тепло улыбнулась, глядя в сторону гостиной, откуда доносился смех Максима и низкий голос ее сына. — Они уже наши. Привыкай, милая. МакТавиши своих не бросают. В ту ночь, лежа в старой, скрипучей кровати в подростковой комнате Джона, Александра прижалась к его горячей, широкой спине. Впервые за долгие, страшные годы она почувствовала не просто безопасность. Она почувствовала себя дома. Этот огромный, упрямый шотландец и его шумная, добрая семья просто взяли ее разбитую жизнь и начали собирать ее заново, кусок за куском. И Саша, закрывая глаза, поняла, что больше не хочет ни от чего убегать. Жизнь в Мюнхене вошла в ровную, предсказуемую колею. Саша успешно закончила обучение и теперь работала полноправной медсестрой в травматологическом отделении, а Марк и Максим, которым недавно исполнилось четыре года, носились по детскому саду, свободно переключаясь с немецкого на украинский и ломаный английский, которому их учил Джон. В тот вторник Саша вернулась с ночного дежурства странно уставшей. Её мутило, а запах свежесваренного чая, который она обычно обожала, внезапно вызвал резкий приступ тошноты. Она замерла посреди кухни. Это чувство было слишком знакомым. Оно было вшито в её мышечную память со времен той самой холодной зимы в Киеве. Руки сами потянулись к сумочке, где лежал купленный по пути домой экспресс-тест. Десять минут спустя Александра сидела на краю ванны, глядя на маленькую пластиковую полоску. Две яркие красные линии. В этот раз не было ни ледяного ужаса, ни мыслей о монстрах, ни паники перед неизвестностью. Но эмоции оказались настолько мощными, что горло Саши сдавило спазмом, а из глаз хлынули горячие, неконтролируемые слезы. Она беременна. Ребенок от человека, который собрал ее по кускам, который стал настоящим отцом для ее близнецов, который любил ее так, как никто и никогда. Ребенок, зачатый не в насилии и грязи, а в абсолютной любви. Экран телефона на раковине засветился. Входящий видеовызов. На экране высветилось фото Джона в тактических очках — он звонил с базы в Херефорде. Саша дрожащими руками провела по экрану, принимая вызов. — Привет, ласс, я только что с брифинга... — начал Соуп, но тут же осекся. Его лицо, обычно расслабленное и веселое, мгновенно напряглось, приобретая жесткие, солдатские черты. — Александра? Что случилось? Кто-то умер? Мальчики в порядке? Она сидела на полу в ванной, прижав колени к груди, и плакала навзрыд. Ее плечи тряслись, она пыталась вдохнуть, но из горла вырывались только надломленные всхлипы. — Джон... — выдохнула она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Так, дыши. Просто дыши. Я беру билеты, буду через пять часов, — МакТавиш уже вскочил со стула в своей комнате на базе, на ходу хватая ключи. В его глазах полыхала паника. Он видел ее такой только однажды — когда она рассказывала ему о смерти Романа. — Саша, милая, просто скажи мне, что происходит. Кто тебя обидел? Саша покачала головой, судорожно глотая воздух. Она подняла руку, в которой был зажат белый пластиковый тест, и поднесла его к камере телефона так, чтобы фокус поймал две красные полоски. — Никто, Джон... Никто, — прорыдала она, улыбаясь сквозь слезы. На экране телефона повисла мертвая тишина. Соуп замер. Он смотрел на эти две полоски с таким выражением лица, словно перед ним материализовался святой Грааль. Его рот приоткрылся. Он перевел взгляд с теста на заплаканное, но счастливое лицо Саши, и его мозг наконец-то обработал информацию. — Матерь Божья... — хрипло выдохнул шотландец. А в следующую секунду тишину базы ОТГ-141 разорвал крик. — ДА-А-А-А-А! БЛЯДЬ, ДА! — заорал Джон МакТавиш на чистом, оглушительном шотландском так, что камера телефона дернулась. Это был рев первобытного, абсолютно животного счастья. Он кричал так громко, что, казалось, задребезжали стекла в казарме. В динамик было слышно, как в его комнату кто-то ломится. — Соуп, какого хера ты орешь?! Нас атакуют?! — послышался обеспокоенный голос Газа на заднем фоне. — Я БУДУ ОТЦОМ, КАЙЛ! ОНА БЕРЕМЕННА! — продолжал орать Джон, размахивая телефоном, отчего картинка перед глазами Саши превратилась в смазанное пятно из стен казармы и лица Гэррика. — Я ТЕБЯ ОБОЖАЮ, СЛЫШИШЬ?! САША, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Я вылетаю! Прямо сейчас! Я женюсь на тебе, поняла?! Только попробуй сказать нет! Саша сидела на полу своей мюнхенской квартиры, слушая этот безумный, счастливый хаос по ту сторону экрана, и смеялась так искренне и громко, как не смеялась никогда в жизни. Бешеные крики её шотландца, поздравления Газа на фоне и осознание новой, крошечной жизни внутри неё окончательно стерли последние тени прошлого. Впереди было только будущее.