Шанс на спасение

Двое суток тянулись как издевательская пытка. Саймон Райли продолжал функционировать в привычном режиме. Он проводил брифинги, гонял новобранцев на полигоне до кровавых мозолей, часами разбирал и чистил свое оружие в оружейной. Внешне он был все тем же непроницаемым монолитом в маске-черепе, смертоносной машиной без эмоций. Но внутри его разум занимался самообманом. Гоуст методично, с холодным прагматизмом выстраивал в голове линию защиты. Тест будет отрицательным. Это единственно возможный, логичный исход. Биология просто сыграла с ним жестокую шутку — такое случается. Генетическое сходство, одинаковая, редкая группа крови, родинка — всё это просто нелепое стечение обстоятельств, которых на планете в восемь миллиардов человек более чем достаточно. Он убеждал себя, что его галлюцинации в Украине были именно галлюцинациями. Он не мог сделать такое. Он монстр, он убийца, он прагматик. Но он не насильник. Даже под действием русского психотропа его базовые, фундаментальные инстинкты не могли дать такой сбой. Он просто избил своих фантомов и ушел. «Тест придет с отрицательным результатом. Я сожгу эту распечатку. Посмеюсь над своей паранойей. И всё вернется на свои места», — думал Саймон, набивая магазин патронами. Джон останется счастливым мужем и отцом. Александра родит ему ребенка. Они продолжат жить своей гражданской жизнью в Херефорде, а он, Гоуст, останется в своей комфортной, ледяной пустоте. Баланс будет восстановлен. На утро третьего дня, ровно в 08:00, на зашифрованный канал его защищенного планшета пришло уведомление. Отправитель: ЛонГен-Лабс. Тема: Результаты исследования биоматериалов. Саймон сидел за своим рабочим столом. В кабинете было темно, свет исходил только от экрана планшета. Он смотрел на иконку входящего сообщения, и впервые за долгие годы почувствовал, как его пальцы, затянутые в перчатки, едва заметно дрожат. Он сделал глубокий, медленный вдох, выравнивая пульс. «Это просто статистика. Сейчас ты увидишь 0% совпадений и пойдешь пить кофе», — сказал он себе. Гоуст кликнул по иконке, вводя двадцатизначный пароль дешифровки. На экране развернулся белый PDF-документ с логотипом лондонской клиники. Саймон пропустил таблицы с аллелями, графики маркеров и сложную медицинскую терминологию. Его взгляд искал только одну строчку. Ту, что находилась в самом низу страницы, выделенная жирным шрифтом. «Заключение экспертизы ДНК». Тишина в кабинете стала оглушающей. Казалось, перестал гудеть даже вентилятор системы охлаждения. Воздух превратился в густой, удушливый кисель. Саймон Райли смотрел на экран. Он не моргал. Он не дышал. Его глаза расширились до предела, зрачки сузились в крошечные черные точки. Строчка на экране гласила: Вероятность биологического отцовства "Объекта А" (предполагаемый отец) по отношению к "Объекту Б" (ребенок) составляет 99,9999%. Биологическое родство подтверждено. Мир рухнул. Иллюзии, самообман, рационализации — всё это взорвалось, как начиненный взрывчаткой дом. Саймон физически почувствовал, как его грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Он хрипнул, судорожно хватая ртом воздух сквозь плотную ткань балаклавы. 99,9999%. Это не совпадение. Это математика. Это неоспоримый, железобетонный факт. Два светловолосых, кареглазых мальчика, бегающих по базе. Мальчики, которых Джон МакТавиш называл своими сыновьями. Мальчики, которых родила украинская девушка Александра, задыхаясь от паники при виде людей в форме. Это его дети. Гоуст тяжело оперся руками о металлический стол. Дыхание сбилось, превратившись в сиплые, рваные вдохи сквозь плотную ткань балаклавы. Он закрыл глаза и с яростной, отчаянной силой попытался нырнуть в свою память. Туда, в ту самую украинскую ночь четыре года назад. Он должен был вспомнить. Если это его дети, значит, был контакт. Значит, он был с ней. Но в его голове по-прежнему зияла глухая, черная дыра, заполненная кислотными галлюцинациями. Саймон до боли стиснул зубы, перебирая обрывки воспоминаний. Сырой подвал. Укол русского психотропа. Огонь в венах. Мертвые солдаты, зовущие его за собой. Он помнил, как гнался за призраком Томми по руинам. Помнил, как нашел там своего отца. Помнил вспышку первобытной ненависти, помнил, как вбивал свои кулаки, свое тело, свою ярость в этого фантома, уничтожая его. И... всё. Никакой женщины. Никакого лица Александры. Никаких криков, кроме смеха мертвецов в его собственной голове. Его изъеденная травмами психика намертво заблокировала реальность, заменив её сюрреалистичным кошмаром. От осознания этого Саймона прошиб холодный, липкий пот. Если в памяти нет женщины, а ДНК-тест показывает 99,9999%, вывод был только один. И он был чудовищным. В ту ночь он не избивал призрак своего отца. Под воздействием мощнейшего наркотика его тело совершало физические действия над реальным, живым человеком. Над девчонкой-парамедиком, которая пряталась в тех руинах. Он изнасиловал её, находясь в тотальном, слепом психозе, в то время как его больной мозг крутил ему кино про месть отцу. И он не помнит этого. Ни единой секунды. Ни единого её взгляда. Гоуст медленно осел на стул. Для человека, который маниакально контролировал каждый аспект своей жизни, осознание того, что его собственное тело совершило зверство, о котором разум даже не подозревает, было страшнее смерти. Он стал тем самым чудовищем, которых всю жизнь выслеживал и убивал. Хуже того — он был слепым чудовищем. Саймон Райли уставился на светящийся экран планшета пустыми, остекленевшими глазами. Внутри него что-то безвозвратно надломилось. Жена Джона МакТавиша, вынашивающая сейчас его ребенка, была жертвой Саймона. А близнецы, которых Соуп воспитывал как своих... это живое, дышащее напоминание о том, что разум Гоуста — это проклятая, опасная черная коробка, которой нельзя доверять. Шумная, пропитанная запахом дешевого кофе и оружейной смазки комната отдыха на базе ОТГ-141 казалась Саймону Райли филиалом ада. Он сидел за дальним столом, забившись в самую темную часть комнаты. Перед ним стояла нетронутая кружка с давно остывшим чаем. Внешне Гоуст оставался привычным, неподвижным изваянием в черной балаклаве. Но внутри него распадалась на радиоактивные изотопы вся его реальность. Цифры. 99,9999%. Они были выжжены на его сетчатке. А в центре комнаты царило абсолютное, звенящее счастье. Джон МакТавиш светился так, словно проглотил солнце. Он переходил от одного бойца к другому, бесцеремонно тыча им в лица экраном своего телефона. — Смотри, Газ! Видишь профиль? Мой нос, сто процентов! — восторженно вещал Соуп, демонстрируя черно-белый, зернистый снимок УЗИ. Газ смеялся, хлопая друга по плечу, Роуч тянул шею, чтобы рассмотреть картинку, а старик Прайс лишь одобрительно качал головой, покуривая в стороне. — Четыре недели, парни, — голос МакТавиша звенел от гордости и нетерпения. — Через месяц рожаем. Врачи говорят, пацан крупный, весь в меня. Марк и Макс уже все уши мне прожужжали, ждут не дождутся, когда можно будет научить его играть в футбол. Каждое слово сержанта вбивалось в мозг Гоуста ржавыми гвоздями. Марк и Макс. Его дети. Дети Саймона. Пацаны с его группой крови и его генетическими маркерами, которых этот жизнерадостный, ничего не подозревающий шотландец считал своими сыновьями. — Имя уже выбрали? — спросил кто-то из снайперов. — А то! — Соуп гордо выпятил грудь. — Коннор. Коннор МакТавиш. Звучит, а? Александра сначала сомневалась, но я ее уговорил. Она сейчас вообще всё время гнездуется, пеленки гладит. Я ради них на всё готов, парни. На всё. Саймон почувствовал, как к горлу снова подкатывает тяжелый, кислый ком тошноты. Он смотрел на МакТавиша — своего лучшего штурмовика, человека, который не раз прикрывал ему спину под пулями. Соуп был абсолютно, кристально счастлив. Он строил жизнь, планировал будущее, любил свою жену. А Гоуст знал, что фундамент этой жизни построен на его, Саймона, неконтролируемом зверстве. Он не помнил этого. Ни секунды. И от этого было еще страшнее. Его собственное тело было чудовищем, живущим своей жизнью под дозой русского нейротоксина. Он смотрел на свои большие руки, затянутые в черные кевларовые перчатки, и не мог поверить, что эти самые руки причиняли боль перепуганной, хрупкой девчонке в темном подвале. Он осквернил ее. Он сломал ее. А теперь Джон женился на ней и любит её так, как Саймон никогда не смог бы никого полюбить. — Эй, Эл-Ти! — голос Соупа вырвал его из оцепенения. Шотландец подошел к его столу, сияя улыбкой, и положил телефон прямо перед маской лейтенанта. Черно-белый снимок. Крошечный силуэт ребенка в утробе Александры. Ребенка Джона. Ребенка, который будет расти вместе с биологическими сыновьями Гоуста. — Посмотри на бойца, командир. Будущий рекрут 141-го, — с гордостью сказал Соуп. Саймон медленно опустил взгляд на экран. Костяшки его пальцев, сжимавших край стола, побелели. Челюсть под балаклавой стиснулась до хруста эмали. Ему хотелось закричать. Хотелось выхватить пистолет и разнести этот телефон, эту комнату, самого себя. Он чувствовал себя грязным. Инфицированным. Его присутствие здесь, рядом с Соупом, было высшей степенью лицемерия и предательства. Но он был Гоустом. Он умел прятать своих демонов в самые глубокие могилы. — Поздравляю, Джонни, — прохрипел Саймон. Его голос был сухим, мертвым, как пепел. — Здоровый пацан. — Спасибо, брат, — искренне ответил Соуп, забирая телефон. — Я приглашу тебя на крестины. Обязан будешь прийти. Джон отвернулся, возвращаясь к Газу, а Саймон резко поднялся. Ножка стула со скрежетом проехалась по линолеуму. — Мне нужно в оружейную, — бросил он Прайсу и, не дожидаясь ответа, быстрым, тяжелым шагом вышел из комнаты отдыха. Оружейная встретила Саймона запахом щелочного масла, пороховой гари и ледяным металлом. Он стоял у верстака, тяжело опираясь на него кулаками, обтянутыми черной кожей тактических перчаток. Флуоресцентная лампа тускло гудела над головой. Старый, грубый шрам под ключицей — там, где четыре года назад разошлись швы — заныл тупой, фантомной болью, словно тело вспоминало то, что разум стер. Первоначальный шок, который Саймон ошибочно принял за человеческую вину или раскаяние, начал стремительно мутировать. Его психика, давно изувеченная войной, пытками и ПТСР, не умела испытывать здоровые эмоции. Эмпатия лейтенанта Райли была выжжена дотла. И теперь, когда нейронные бури в его голове улеглись, на поверхность вылезло нечто совершенно иное. Уродливое. Темное. Животное. 99,9999%. Это не Соуп передаст свои гены в вечность. Это он, Гоуст. Марк и Максим — не чужие выблядки. Это его кровь. Его кость. Его физическое продолжение, выкованное в грязи, химии и первобытном насилии на промерзшем бетонном полу. Саймон Райли никогда не извинялся за то, что делал на войне. На войне нет места морали. Он выжил, он взял то, что требовал его обезумевший организм, и он оставил после себя потомство. Прагматичный, хищный инстинкт собственника начал медленно, но верно отравлять его кровь. Александра. Девушка с серыми глазами. Жена его лучшего друга. Соуп играл в благородного рыцаря. Спас сломанную птичку, дал ей дом, дал свою фамилию, заделал ей еще одного ребенка. Но Саймон теперь знал правду. Эта птичка была сломана им. Гоуст был тем самым демоном, который разорвал ее жизнь на куски и засеял ее своим семенем. Она выносила его сыновей. Дыхание под балаклавой стало тяжелым, влажным. Саймон не мог найти покоя. База давила на него. Улыбка МакТавиша вызывала глухое, вибрирующее раздражение. Соуп трогал его сыновей. Соуп целовал женщину, которая на биологическом уровне уже принадлежала призраку. Вечером того же дня черный внедорожник Райли с выключенными фарами бесшумно въехал в гражданский сектор Херефорда. Шел тяжелый, холодный ливень. Дворники монотонно смахивали воду с лобового стекла. Гоуст припарковался в глухой тени под раскидистым дубом, в пятидесяти метрах от дома МакТавишей. Двигатель был заглушен. В салоне пахло сыростью, сигаретами и мокрым кевларом. Саймон сидел неподвижно, как изваяние, сжимая руль огромными руками. Его пустой, темный взгляд из-под капюшона был прикован к светящемуся окну первого этажа. Желтый, теплый свет выхватывал из темноты уютную гостиную. Он видел её. Александра ходила по комнате. На ней была большая, растянутая мужская футболка, облегающая огромный живот на восьмом месяце. Она что-то говорила, улыбаясь. Затем появился Соуп — он подошел к ней сзади, обнял, положив руки на живот, и поцеловал в макушку. В груди Саймона глухо, угрожающе зарычало. Мышцы напряглись до каменной твердости. Его не волновал тот ублюдок, которого она сейчас вынашивала от МакТавиша. Его взгляд жадно, с маниакальной фиксацией скользил по самой Александре. По ее шее. По ее бедрам. Разум Гоуста всё ещё не давал ему визуальной картинки из того подвала, но тело... тело вдруг начало реагировать на её вид с пугающей, собственнической химией. Она пережила его. Она выдержала вес стовосьмидесятидевятисантиметрового монстра, накачанного боевым психотропом, и не просто выжила — она стала матерью его детей. В извращенной, поломанной логике Саймона это делало её кем-то больше, чем просто случайной жертвой. Она прошла его крещение кровью. В окне мелькнули две светловолосые макушки. Марк и Максим с визгом пронеслись мимо матери, спасаясь от огромного щенка сенбернара. Его сыновья. Гоуст сцепил зубы. Ему захотелось выйти из машины. Выломать эту гребаную дверь вместе с петлями. Свернуть Соупу шею за то, что тот посмел прикоснуться к тому, что Гоуст пометил первым. Забрать своих пацанов. Забрать женщину, которая доказала, что способна выносить семя хищника. Но прагматизм лейтенанта Райли пока удерживал его на цепи. Врываться туда сейчас — значит поднять шум, устроить кровавую бойню со своими же. Он опустил стекло. В салон ворвался запах мокрого асфальта и озона. Саймон смотрел на чужую семейную идиллию, и внутри него медленно, но неотвратимо разгоралась токсичная, темная одержимость. Он больше не оставит их в покое. Джону МакТавишу придется усвоить один жесткий урок: призраки никогда не отпускают то, что принадлежит им по праву. Вопрос был лишь в том, как именно Гоуст заберет своё. Противный, пронзительный писк мониторов жизнедеятельности заглушался оглушительным плачем новорожденного. — Давай, ласс, ты умница, всё закончилось, — хриплый, срывающийся голос МакТавиша был полон первобытного облегчения. Джон стоял на коленях у изголовья кровати, всё еще в хирургической маске и шапочке, крепко сжимая мокрую, дрожащую руку Александры. Она была измождена. Волосы прилипли ко лбу, губы искусаны в кровь, но на ее бледном лице сияла слабая, абсолютно счастливая улыбка. Акушерка обтерла ребенка и, завернув его в пеленку, осторожно положила на грудь матери. Это был крупный, крикливый младенец с темным пушком на голове. И стоило ему немного успокоиться и приоткрыть мутные, синеватые глаза, как стало абсолютно очевидно: генетика МакТавишей взяла верх. Широкий подбородок, форма носа, даже упрямый изгиб бровей — это была миниатюрная копия Джона. — Коннор, — прошептал Соуп, благоговейно касаясь крошечной ручки сына своим огромным, мозолистым пальцем. Малыш инстинктивно ухватился за него. По щеке сурового шотландского спецназовца покатилась слеза, которую он даже не пытался скрыть. — Мой пацан. Моя копия. Только ирокеза не хватает. Саша тихо рассмеялась, целуя мужа в колючую щеку. Она сделала это. Она родила ребенка в безопасности, в чистоте, в окружении любви. Через три часа, когда Сашу перевели в отдельную палату, а Коннор уснул в прозрачном кювезе, Джон вышел в коридор. Его распирало от энергии. Он вытащил телефон и сделал пару десятков снимков, выбирая лучший. База ОТГ-141. Комната отдыха. Громкий звон входящего сообщения раздался одновременно на нескольких планшетах и телефонах. В общий чат отряда упала фотография: Джон, в дурацкой синей шапочке, с глупой счастливой ухмылкой держит на руках замотанного в пеленки младенца. Подпись гласила: "Коннор МакТавиш. 4 кг чистого шотландского упрямства. Газ, готовь деньги, ты проспорил вес!" Саймон Райли сидел в дальнем углу, чистя оптику снайперской винтовки. Экран его тактического планшета засветился, высветив фотографию в общем чате. Гоуст замер. Рука с промасленной ветошью остановилась. Он медленно повернул голову и посмотрел на экран. Младенец Джона. Плод любви и семейной идиллии. В груди Саймона скрутился тугой, желчный узел презрения. Он смотрел на счастливую физиономию Соупа и чувствовал лишь холодное, хищное отвращение. МакТавиш гордится этим куском мяса. Радуется, как идиот, не понимая одной простой, биологической истины. Этот Коннор — слабость. Мягкотелый, рожденный в тепличных условиях гражданской жизни выблядок. А вот его сыновья, Марк и Макс — это порода. Они были зачаты в крови, адреналине и психотропной агонии. Они выжили в утробе женщины, которая балансировала на грани сумасшествия. Они родились крупными, сильными, с его глазами и его меткой под ключицей. Они — хищники, выкованные войной, как и он сам. Саймон медленно отложил ветошь. Его челюсть под маской сжалась. Соуп радовался своему сыну, не понимая, что в его собственном доме растут два волчонка, которые сожрут этого шотландского щенка, если Саймон этого захочет. Гоуст больше не испытывал ни капли вины. Вся та человеческая шелуха, которая пыталась прорасти в нем после получения теста ДНК, окончательно сгнила. Он заблокировал экран планшета, не написав в чат ни слова поздравлений. Его одержимость Александрой и близнецами перешла в новую, тактическую фазу. Соуп был счастлив? Отлично. Пусть расслабится. Пусть потеряет бдительность, купаясь в подгузниках и семейных соплях. Лейтенант Райли встал, массивная тень скользнула по стене комнаты отдыха. Пора было начинать действовать. Херефорд. База ОТГ-141. Кабинет капитана Прайса. Джон МакТавиш вернулся на базу через две недели после родов. Под глазами у него залегли тени от бессонных ночей с кричащим младенцем, но светился он так, словно выиграл в лотерею. Прайс, стоя у тактической доски, слушал его треп о коликах и с добродушной ухмылкой, покуривая неизменную сигару. Дверь кабинета открылась без стука. Внутрь шагнул Саймон Райли. Огромный, закованный в черную броню и балаклаву. Воздух в комнате мгновенно потяжелел, словно давление упало перед грозой. — Эл-Ти! — Соуп обернулся, расплываясь в улыбке. — Ты так и не приехал в больницу. Коннор уже дома. Сашка приготовила пирог, ждет в гости. Заезжай на выходных, познакомишься с пацаном. Гоуст остановился в метре от них. Его руки в тактических перчатках были скрещены за спиной. За темными линзами очков не было видно глаз, но Прайс, знавший своего лейтенанта годами, уловил едва заметное, опасное напряжение в его позе. — Я не приеду, Джонни, — низкий, рокочущий голос Саймона прозвучал так тихо и ровно, что казался неестественным. Соуп непонимающе нахмурился, его улыбка слегка померкла. — Дела? Миссия? — Нет. Гоуст сделал медленный шаг вперед. Прайс вынул сигару изо рта, его инстинкты старого волка забили тревогу. Саймон двигался не как солдат на брифинге. Он двигался как хищник, загоняющий жертву в угол. — Нам нужно поговорить, МакТавиш, — Райли не сводил пустого, давящего взгляда с лица шотландца. — Наедине. Прайс перевел взгляд с Гоуста на Соупа, затем молча кивнул, потушил сигару в пепельнице и вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь. В комнате повисла тяжелая, радиоактивная тишина. Джон выпрямился. — В чем дело, Саймон? Ты какой-то дерганый в последнее время. Гоуст не ответил сразу. Он медленно расстегнул нагрудный карман разгрузки и вытащил оттуда сложенный вдвое лист бумаги. Это была распечатка из лондонской клиники. Он подошел к столу Прайса и бросил бумагу перед Джоном. — Что это? — МакТавиш непонимающе взял лист, разворачивая его. Саймон Райли стоял неподвижно, глядя, как глаза Соупа бегают по строчкам медицинской терминологии, графиками маркеров и аллелей. Он ждал. Ждал того самого момента, когда до Джона дойдет смысл. — ДНК-тест? Объект А, Объект Б... Вероятность 99,9999%... — Джон нахмурился, поднимая взгляд. — Я не понимаю, Эл-Ти. Чей это тест? Какое отношение... — Мой, — отрезал Саймон. Его голос ударил, как хлыст. — И Максима. Лицо Джона МакТавиша замерло. Краски медленно, неотвратимо схлынули с его щек, оставляя лишь мертвенную бледность. Зрачки расширились. Он снова посмотрел на бумагу, его руки едва заметно дрогнули. — Какого... хера, Саймон? — выдохнул он, и его голос сорвался. — Что за больную шутку ты сейчас пытаешься разыграть? — Это не шутка, МакТавиш, — ровно, ледяным тоном ответил Гоуст, нависая над ним. — Марк и Максим. Карие глаза. Пепельные волосы. Группа крови четвертая отрицательная. Родинка под левой ключицей. Это моя порода. Моя кровь. Они — мои сыновья. Соуп отшатнулся, словно его ударили под дых. Он скомкал бумагу в кулаке, его дыхание стало прерывистым, тяжелым. Шок сменился яростью, которая начала закипать в его шотландских венах. — Ты лжешь! — рявкнул Джон, делая шаг к Райли. Мышцы на его шее вздулись. — Ты больной ублюдок, если решил так пошутить! Александра... Александра любила Романа! Они были вместе в Украине! Он погиб! — И она нашла утешение в моих объятиях, — ложь Саймона была гладкой, как отполированная сталь, и отравленной, как стрихнин. Никакого раскаяния. Никакого упоминания о насилии. Он хладнокровно, прагматично переписал реальность так, как ему было выгодно. Джон замер, его кулаки сжались до побеления костяшек. — Четыре года назад, Украина, химический завод, — продолжил Гоуст, его низкий голос методично вбивал гвозди в гроб счастливой жизни друга. — Мы были там, Джонни. Тот самый рейд, где меня накачали химией. Александра была в том самом квадрате. Я спас её. Её парень сдох в двух метрах от неё, захлебываясь кровью. Она была в шоке, в панике. Я вытащил её. Успокоил. И она отдалась мне прямо там, в руинах, чтобы почувствовать себя живой. Она знала, кто я. Она знала, что делает. Саймон не моргал. Его ложь была чудовищно правдоподобной. Идеальный, грязный расчет. Если он признается в насилии, Соуп убьет его, а если не убьет, то отдаст под трибунал. А если он сделает из Александры предательницу, шлюху, которая изменила умирающему жениху с огромным спецназовцем, а потом скрыла это... это сломает Джона МакТавиша изнутри. — Заткнись! ЗАТКНИСЬ! — взревел Соуп, бросаясь вперед. Его кулак с размаху врезался в бронежилет Гоуста, но Саймон даже не покачнулся. Он лишь перехватил запястье Джона железной, нечеловеческой хваткой. — Сделай повторный тест, если не веришь бумаге, — прошипел Райли, вплотную приближая свою маску-череп к лицу шотландца. — Возьми слюну Макса и отвези в любую лабораторию. Математика не лжет, МакТавиш. Ты спишь с женщиной, которая родила мне двух пацанов, и растишь моих волчат в своем доме. Саймон отшвырнул руку Соупа, словно грязную тряпку. Джон отшатнулся, тяжело дыша. Его мир рассыпался на атомы. В его глазах стояли слезы первобытного, предательского отчаяния и ярости. Он не хотел верить. Его Александра, его чистая, испуганная девочка, не могла так поступить. Но факты... тест... родинка... — Чего ты хочешь? — глухо, надломлено прохрипел Соуп, не поднимая взгляда. Гоуст выпрямился. Его цель была достигнута. Он посеял ядовитое зерно сомнения, которое сожрет этот счастливый брак до основания. — Я хочу своих детей, Джон, — отчеканил Саймон с холодной, прагматичной жестокостью собственника. — И я не собираюсь спрашивать твоего разрешения. Он развернулся и вышел из кабинета, оставив Соупа в абсолютном, рушащемся аду, наедине со скомканным ДНК-тестом, который только что уничтожил его семью.