Шанс на спасение

Паника, захлестнувшая Александру в первую секунду, сменилась ледяным, отчаянным сопротивлением загнанного в угол зверя. Она вспомнила, как он насиловал её возле мертвого Ромы под звуки взрывов. Как запах его пота и крови въедался в её кожу, пока она умирала изнутри под тяжестью его тела. Она вспомнила слова Джона о том, что этот монстр рассказал ему, извратив её травму в грязную ложь. Гоуст уничтожил её дважды. И теперь он пришел забрать её детей. — Нет... — выдохнула Саша, вжимаясь спиной в холодный кафель стены. Её голос дрожал, но она упрямо вздернула подбородок. — Уйди. Я никуда не поеду. Она попыталась оттолкнуть его, уперев ладони в твердую, как бетонная плита, грудь. Но это было равносильно попытке сдвинуть с места бронетранспортер. Саймон даже не шелохнулся. Вместо этого его массивная рука в черной тактической перчатке мгновенно метнулась вперед. Пальцы Гоуста жестко, почти до синяков, сомкнулись на её челюсти, фиксируя лицо. Он не сделал ей больно, но хватка была абсолютной, лишающей возможности даже повернуть голову. — Я не спрашивал твоего согласия, — низко, угрожающе прорычал Саймон, склоняясь так близко, что ткань его маски почти коснулась её носа. Обжигающий жар его дыхания ударил Саше в лицо. — Твой шотландский идиот выставил тебя за дверь. У тебя нет денег. У тебя нет документов, которые не отследили бы мои люди. У тебя нет ничего. Ты и шага не сделаешь без того, чтобы я об этом не узнал. Его большой палец в перчатке медленно, почти интимно провел по ее побелевшей скуле. В этом жесте было столько нездорового, хищного собственничества, что у Саши по спине пробежал мороз. — Марк и Максим — мои дети. И я забираю то, что принадлежит мне. — Они мои! — прошипела Саша сквозь стиснутые зубы, отчаянно пытаясь вырваться из его хватки. — Ты не отец! Ты монстр, который изнасиловал меня, пока мой жених умирал! Ты лжец, разрушивший мою семью! Я скорее сдохну здесь, чем отдам их тебе! Саймон Райли смотрел в ее полыхающие яростью серые глаза, и внутри него не шевельнулось ни капли раскаяния. Её гнев лишь разжигал его темную, токсичную одержимость. Она сопротивлялась. Она не была покорной жертвой. Она была волчицей, готовой перегрызть глотку за своих щенков. Именно такая самка была достойна вынашивать его потомство. Гоуст разжал пальцы на её лице, но лишь для того, чтобы тяжело положить обе руки по обе стороны от нее, опираясь о кафель, окончательно запирая её в клетку своего тела. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, Александра. Мне плевать на твои чувства, — ровным, ледяным тоном произнес он. — Но давай смотреть на факты прагматично. Ты — мать-одиночка в чужой стране. Если ты не пойдешь со мной добровольно, я просто позвоню в органы опеки. Глаза Саши расширились от ужаса. — У меня на руках официальный тест ДНК, — продолжил Саймон методично вбивать гвозди в крышку её гроба, наслаждаясь её паникой. — У меня есть деньги, статус британского офицера и безупречная репутация. А кто ты? Беженка без дохода, живущая с тремя детьми в грязном мотеле с плесенью. Британский суд отберет у тебя пацанов за двое суток. Марка и Макса передадут мне как биологическому отцу. А ублюдка Соупа отдадут в приемную семью. Ты больше никогда их не увидишь. Это был прямой, расчетливый шантаж. Удар под дых, от которого не было защиты. Гоуст знал слабые места своей жертвы и бил точно в них с точностью профессионального снайпера. — Ты... ты не посмеешь, — прошептала Саша, и её голос надломился. По щеке покатилась первая слеза абсолютного, парализующего бессилия. — Посмею, — Саймон медленно наклонился, коснувшись губами сквозь ткань балаклавы её виска. Это было извращенное, пугающее подобие поцелуя. От него пахло смертью и неотвратимостью. — Собирай вещи. Машина ждет внизу. Он отстранился, освобождая ей путь. И Саша, чувствуя, как её душа крошится в пыль под сапогами этого демона, на негнущихся ногах подошла к кровати, чтобы разбудить детей. Она проиграла. Призрак загнал её в ловушку, из которой не было выхода. Слова о том, что Коннора могут отдать в приемную семью, стали детонатором. Рациональное мышление Александры, которое до этого момента удерживало её на плаву, просто отключилось. Загнанная в угол, лишенная всего, она бросилась на него с голыми руками, ведомая лишь первобытным, слепым материнским инстинктом уничтожить угрозу. Саша закричала — хрипло, надрывно — и сжала кулаки, обрушивая град ударов на широкую грудь Саймона, на его плечи, пытаясь дотянуться до шеи или лица. Но с ее пятьюдесятью килограммами веса против его мышц и кевлара это было абсолютным самоубийством. Для Гоуста ее удары ощущались как похлопывания мокрой тряпкой по танковой броне. Он не стал бить в ответ. Он не стал орать. Прагматичный монстр внутри лейтенанта Райли решил эту проблему с ледяной, пугающей эффективностью. Ему нужно было сломать ее сопротивление здесь и сейчас. Напомнить ей, кто в этой комнате хищник, а кто — добыча. Вернуть ее в то самое состояние подчинения, которое было четыре года назад. Саймон перехватил ее тонкие запястья одной рукой, без труда скрутив их вместе, и с силой развернул Александру спиной к себе. Саша пискнула, когда ее лицо впечаталось в холодный, грязный кафель над раковиной. Массивная, тяжелая грудь Гоуста навалилась на нее сзади, намертво пригвоздив к стене. Его свободная рука, не церемонясь, скользнула на ее пояс. — Пусти! Нет! Пожалуйста! — задыхаясь от нахлынувшей паники, взмолилась Саша. Но Саймон был глух. Одним резким, безжалостным рывком он стянул вниз ее спортивные штаны вместе с бельем, оставляя ее наполовину обнаженной в ледяном воздухе номера. Раздался характерный звук расстегивающейся металлической молнии тактических штанов британца. Саша зажмурилась, слезы градом покатились по ее щекам, смешиваясь с ржавой водой в раковине. Ее колотило от животного ужаса. Осознание своего тотального, унизительного одиночества обрушилось на нее каменной плитой. Ей никто не поможет. Никто не придет. Джон, человек, который должен был ее защищать, поверил лжи и выбросил ее как мусор, считая грязной шлюхой. А демон из прошлого вернулся, чтобы закончить начатое. Гоуст грубо вбил свое колено между ее дрожащих бедер, заставляя расставить ноги. Он не стал входить сразу. Саймон подался вперед, наваливаясь всем весом, и начал медленно, издевательски водить твердым, обжигающе горячим членом по ее ягодицам и между ними. Он оставлял влажные следы прозрачной смазки на ее чувствительной, покрывающейся мурашками коже. Каждое его движение было пропитано темным, токсичным доминированием. Трение плоти о плоть сопровождалось низким, вибрирующим рыком, вырывающимся из-под маски. Саша всхлипнула, пытаясь сжать бедра, но колено Саймона не дало ей этого сделать. Эта пытка трением сводила с ума, напоминая ей о том, насколько она беспомощна. Ему нужно было показать ей абсолютную власть. Он грубо перехватил ее за талию, приподнимая и фиксируя под нужным углом. Без капли нежности, без единого слова подготовки, Гоуст резко, всем своим огромным весом качнул литыми бедрами вперед. Боль, острая и разрывающая, прошила Сашу насквозь. Массивный член британца вошел в ее сухое, напряженное от страха лоно за один жестокий, ломающий толчок, заполняя ее до самого основания. Девушка подавилась беззвучным криком, широко распахнув глаза. Пальцы ее рук, зажатых в его огромном кулаке, побелели. Дыхание сорвалось. А Саймон тяжело, с наслаждением выдохнул, зарываясь носом в ее темные волосы. Он был дома. Внутри женщины, которая выносила его семя. И теперь, ритмично и безжалостно вколачивая ее в кафельную стену грязного мотеля, он ставил на ней свое окончательное, несмываемое клеймо. Он не оставит Джону МакТавишу даже воспоминаний о ней. Она снова, целиком и полностью, принадлежала Призраку. Комнату заполнял лишь монотонный шум дождя за окном и жуткие, ритмичные звуки, доносящиеся из угла у раковины. Влажное, непристойное чавканье соприкасающейся плоти. Хлесткие шлепки тяжелых бедер Гоуста о тонкие ягодицы Александры. И его низкое, сиплое дыхание. Саша молчала. Она кусала губы до металлического привкуса крови, зажмурив глаза так сильно, что перед ними плясали цветные пятна. Ее щека была вжата в ледяной, грязный кафель, а тело безвольно содрогалось от каждого глубокого, вбивающего толчка Саймона. Боль от вторжения на сухую постепенно переходила в тупую, пульсирующую агонию, но Саша не издала ни звука. В нескольких метрах от них, за хлипкой перегородкой, спали ее дети. Если она закричит — Марк и Максим проснутся. Они увидят, как этот огромный монстр в черной маске уничтожает их мать. Ради их спокойствия Александра была готова перенести любую физическую пытку. Психологически она уже была сломана. Раздавлена в пыль. Ее душа покинула тело, оставив Саймону лишь пустую, дрожащую оболочку. Гоуст чувствовал это. Его хватка на ее талии была стальной. Темп был жестким, механическим, лишенным какой-либо страсти — это был акт чистого, первобытного подавления. Он вбивал себя в нее, наслаждаясь этой абсолютной, молчаливой покорностью. Она сдалась. Саймон наклонился, прижимаясь мокрой тканью балаклавы к ее уху. — Ты думаешь, он тебя ищет? — хриплый, отравленный шепот Гоуста пронзил тишину между тяжелыми ударами его бедер. — Думаешь, Соуп страдает? Каждый его выпад сопровождался грязной ложью, призванной окончательно выжечь Джона из ее сердца. — Я видел его сегодня, Саша, — продолжал Саймон, методично растягивая ее изнутри. — Он сидит в баре в Глазго. Пьет виски, не просыхая. И знаешь, что он делает, когда напивается? Толчок. Глубоко, до самого основания. Саша тихо, сдавленно всхлипнула. — Он снимает шлюх, — процедил Гоуст, наслаждаясь тем, как ее тело болезненно сжалось под его руками от этих слов. — Дешевых, уличных шлюх. Он пытается забыть тебя. Забыть то, что он спал с женщиной, которая родила мне двух ублюдков. Ты была для него просто проектом. Сломанной игрушкой, которую он пытался починить. А когда игрушка оказалась грязной... он выбросил ее и пошел искать новую. Ложь лилась из него ядовитой рекой. Саймон знал, что Джон сейчас сидит на базе, уничтоженный горем и алкоголем, сжимая в руках бумаги о разводе, но Александре не нужно было знать об этом. Ей нужно было услышать, что она никому не нужна. Что единственный человек, который готов забрать ее и ее детей из этого гниющего мотеля — это он, Гоуст. — Ты никому не нужна, ласс. Кроме меня, — Саймон жестко потянул ее за бедра на себя, входя еще глубже, заставляя Сашу выгнуться дугой. Спазм в его паху начал нарастать. — Ты моя. И ты будешь делать то, что я скажу, если хочешь, чтобы они выросли. Тело лейтенанта Райли напряглось. Он нанес последние, самые мощные и глубокие удары, вколачивая Александру в стену. Низкий, звериный рык сорвался с его губ, когда горячая, тяжелая волна семени ударила глубоко внутрь ее растерзанного лона. Гоуст кончил с такой же дикой, собственнической яростью, с какой и начал. Он постоял так несколько секунд, тяжело дыша, навалившись на нее всем весом, пока химические спазмы отпускали его мышцы. Затем он медленно, небрежно вышел из нее. Александра, лишившись опоры его тела, пошатнулась и сползла бы на пол, если бы Саймон не схватил ее за плечо. По ее бедрам потекли липкие, горячие струйки его спермы, смешанные со слезами и грязью этого номера. Саймон поправил одежду, застегнул молнию тактических штанов и, словно ничего не произошло, посмотрел на сгорбленную, тихо плачущую девушку. — Пять минут, — его голос вновь стал сухим и ледяным, как приказ на плацу. — Одевай детей. Машина ждет. В этот раз она не сопротивлялась. Следующие пятнадцать минут превратились для Александры в вязкий, сюрреалистичный кошмар. Она двигалась на автопилоте, собирая разбросанные по номеру вещи в дорожную сумку. Руки не слушались, пальцы дрожали так сильно, что она не с первого раза смогла застегнуть молнию на курточках спящих близнецов. Но хуже всего было чувство абсолютного, физического осквернения. Каждое её движение — шаг к шкафу, наклон за игрушкой — отдавалось тупой, пульсирующей болью между бедер. Густая, горячая сперма Гоуста медленно стекала по внутренней стороне её ног, липкими дорожками спускаясь к коленям. Ткань её наскоро натянутых штанов неприятно прилипала к коже. Это было животное, клеймящее унижение, которое Саймон оставил внутри неё намеренно, словно метку на своей собственности. Она стиснула зубы до скрежета, чтобы не завыть в голос, и бережно подняла на руки Максима, пока Саймон, без единого слова, подхватил Марка и сумки. Гоуст наблюдал за ней из-под капюшона. В его холодных, мертвых глазах не было ни капли сожаления. Его параноидальный, изломанный войной мозг выстроил безупречную логическую цепочку: он сделал всё правильно. Она пыталась спрятать его детей в этом гниющем клоповнике. Она пыталась лишить его прав на его же кровь. Он не позволит, чтобы его сыновья, носители его генов, росли в нищете или воспитывались чужим мужиком, который в любой момент мог сорваться. Марк и Максим — это порода Райли. Они будут расти под его контролем, в безопасности, в достатке, выкованные по его правилам. А эта женщина... она доказала свою жизнеспособность. Она выносила их. Она — мать его потомства. Значит, она тоже принадлежит ему. Через десять минут они уже сидели в теплом, прогретом салоне бронированного внедорожника Саймона. Дождь яростно барабанил по крыше и тонированным стеклам, отрезая их от внешнего мира. Марк и Максим, утомленные переездом и поздним временем, даже не проснулись, когда Саймон усадил их на заднее сиденье и пристегнул. Они тихо сопели, прижавшись друг к другу. Саша сидела на переднем пассажирском сиденье. В машине пахло дорогим пластиком, озоном и тем самым терпким, мужским потом, которым был пропитан Гоуст. Этот запах вызывал у нее тошноту. Коннор, разбуженный суетой, начал тихо хныкать в своей автолюльке, закрепленной между передними сиденьями. Саша механически, не глядя на Саймона, расстегнула пуговицы на кофте и приложила младенца к груди. Малыш жадно присосался, и в салоне повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь звуками дождя и тихим причмокиванием ребенка. Саймон Райли завел двигатель. Прежде чем переключить передачу, он повернул голову и посмотрел на Александру. На её бледное, измученное лицо, на темные круги под глазами и на то, как она кормит младенца МакТавиша. Взгляд Гоуста скользнул по её обнаженной груди, а затем опустился на крошечного Коннора. Внутри лейтенанта Райли не было ненависти к этому ребенку. Младенец был просто сопутствующим ущербом. Трофеем, который он забрал у Джона вместе с женой. Но, глядя на то, как Александра прижимает к себе этого мальчишку, Саймон почувствовал тот самый темный, собственнический инстинкт. Он протянул руку в тактической перчатке. Саша вздрогнула, инстинктивно пытаясь отстраниться, но в тесном пространстве машины бежать было некуда. Пальцы Саймона не причинили ей боли. Он медленно, почти пугающе осторожно провел костяшкой указательного пальца по мягкой щеке Коннора, а затем — по напряженной, вздымающейся груди Александры. — Твои игры в прятки закончились. Теперь ты под моей защитой. И если ты когда-нибудь попытаешься снова забрать моих пацанов... — его голос стал тише, приобретая стальной, смертоносный оттенок. — Я найду тебя. Даже если мне придется перебить половину страны. Он убрал руку, переключил передачу, и тяжелый внедорожник плавно тронулся с места, увозя Александру и её детей в новую, невидимую клетку, построенную Призраком. Бронированный внедорожник свернул с освещенного шоссе на темную, извилистую дорогу. Дождь бил по лобовому стеклу с монотонным, тяжелым стуком. Спустя десять минут машина остановилась перед высокими глухими воротами. Саймон нажал кнопку на тактическом брелоке. Металлические створки с лязгом разъехались, впуская внедорожник на закрытую территорию, и тут же намертво сомкнулись за спиной. Дом лейтенанта Райли походил на современный военный бункер. Темный кирпич, узкие армированные окна, камеры ночного видения по углам периметра. Никаких клумб, никакого света на крыльце. Абсолютно слепая, холодная крепость, созданная параноиком. Двигатель заглох. В салоне повисла тяжелая тишина. — Выходим, — сухо скомандовал Гоуст, отстегивая ремень безопасности. Он вышел под ледяной ливень. Тяжелые берцы глухо ударили по мокрому асфальту. Саймон открыл заднюю дверь и без видимых усилий вытащил спящих Марка и Максима. Их теплый вес привычно и правильно лег на его широкие плечи, покрытые жесткой влажной кордурой. Внутри британца пульсировало прагматичное, глухое удовлетворение хищника, затащившего добычу в свое логово. Это его кровь. Теперь они там, где должны быть. Внутри дом встретил стерильным холодом и запахом химической чистоты, лишенным малейших признаков уюта. Гоуст кивком головы указал направление наверх и тяжело зашагал по деревянным ступеням. Он толкнул дверь одной из спален на втором этаже. Просторная комната, минимум мебели, большая кровать в центре. Саймон осторожно опустил близнецов на матрас. Задержал на них пустой, темный взгляд из-под маски. В его системе координат всё наконец-то встало на свои места. Райли медленно выпрямился и повернулся к дверному проему. Его массивный силуэт полностью перекрыл выход. Вода с влажной куртки капала на идеальный пол. Он надвинулся ближе, вторгаясь в личное пространство, подавляя своими габаритами. От него несло дождем, оружейным железом и тем самым животным, собственническим инстинктом. — Ванная за той дверью. Еда внизу. Завтра привезут всё, что нужно для пацанов и мелкого, — голос Саймона звучал ровно, как зачитывание армейского устава. Он навис сверху, немигающе глядя сквозь темные линзы тактических очков. — Дом на автономной системе безопасности. Окна заблокированы бронестеклом и не открываются шире десяти сантиметров. Датчики движения по всему периметру. Откроешь наружную дверь — система поднимет тревогу. Его рука в тактической перчатке медленно поднялась. Грубая, влажная кевларовая ткань легла на подбородок, жестко, но без боли заставляя поднять лицо и посмотреть на выцветший оскал нарисованного черепа. Саймон убрал руку, шагнул в коридор и потянул за собой тяжелую створку. Раздался громкий, финальный щелчок магнитного замка, намертво запирающего комнату снаружи. Следующая неделя на базе ОТГ-141 превратилась в тягучее, пропитанное алкогольным перегаром и отчаянием болото, в центре которого медленно тонул Джон МакТавиш. Соуп, некогда лучший штурмовик отряда, чья энергия могла бы запитать небольшую электростанцию, теперь напоминал призрака самого себя. Он не брился, спал урывками прямо в казарме, игнорируя выделенную ему офицерскую квартиру, и приходил на брифинги с красными, ввалившимися глазами. Его руки, привыкшие твердо держать штурмовую винтовку, мелко дрожали, когда он пытался набрать номер Александры, получая в ответ лишь сухой, равнодушный голос оператора: "Абонент временно недоступен". Газ пытался вытащить его в паб, Прайс отстранил его от полевых операций, отправив на бумажную работу, но ничто не помогало. Соуп был сломлен. Его мир, который он так отчаянно строил вокруг девушки с серыми глазами и её сыновей, рухнул, раздавленный чудовищной ложью командира. Джон винил Сашу, винил Гоуста, но больше всего — винил себя за то, что позволил ей уйти в ту недождливую ночь. Саймон Райли наблюдал за этой агонией со стороны. Он стоял в тени оружейной комнаты, методично, с холодным профессионализмом перебирая затвор своего табельного пистолета. Сквозь открытую дверь он видел сгорбленную фигуру МакТавиша в конце коридора. Соуп сидел на скамейке, уронив лицо в ладони. Внутри Гоуста не было ни капли раскаяния или человеческого сочувствия. Эмпатия, выжженная ПТСР и годами кровавых зачисток, молчала. Его извращенный, параноидальный мозг выстроил свою собственную, железобетонную логику, которая оправдывала всё. Он смотрел на трясущиеся плечи Джона и чувствовал лишь холодное, хищное презрение. Слабак. В системе координат лейтенанта Райли МакТавиш оказался бракованным звеном. Джон позволил эмоциям взять верх над инстинктами. Он поверил словам другого мужчины, а не женщине, которая спала с ним в одной постели. Но хуже всего было то, что он сделал потом. Джон позволил своей женщине уйти. Он открыл дверь и выпустил в ледяную, мокрую ночь самку с младенцем на руках и двумя малолетними детьми. Он не запер её. Не привязал к батарее. Не заставил остаться силой, чтобы защитить свое потомство. Он отступил перед ее гордостью и позволил ей исчезнуть в неизвестности, подвергая опасности не только "чужих" Марка и Максима, но и своего собственного, биологического сына Коннора. Для Саймона, чьи собственнические инстинкты граничили с психопатией, это было немыслимо. Это было непростительной, фатальной ошибкой. Хищник не отпускает свою добычу. Если самка пытается сбежать с детенышами — хищник ломает ей ноги, чтобы она не могла уйти далеко от логова, но не позволяет ей сдохнуть в лесу. Именно поэтому Гоуст считал, что поступил абсолютно правильно. Джон МакТавиш оказался слишком слабым, слишком гражданским, чтобы воспитывать детей Райли. Марк и Максим — его кровь, его генофонд. Они требовали жесткой руки, абсолютной защиты и контроля. Человек, который сдается и уходит в запой из-за бумажки с результатами ДНК, не имел права называть себя их отцом. Щелчок затвора прозвучал в оружейной сухим, металлическим эхом. Саймон вогнал магазин в рукоять пистолета и убрал его в кобуру. Он развернулся и вышел через заднюю дверь, направляясь к своему внедорожнику. Его смена закончилась. Пора было возвращаться в бункер. К своей женщине. К своим сыновьям. Гоуст знал, что Александра сейчас сидит в запертой комнате, с ненавистью слушая каждый шорох в доме. Он знал, что она попытается сбежать, как только он отвернется. Но это его не волновало. Клетка была надежной, а ключи находились только в его руках. Он вылепит из нее ту, которая будет нужна ему. А Джон МакТавиш пусть сгниет в своей казарме, упиваясь жалостью к самому себе. Слабым нет места в мире Призрака. Время в бетонной крепости Саймона текло вязко, измеряясь не днями недели, а щелчками магнитных замков. Прошло три месяца абсолютной, глухой изоляции. На толстом ковре в гостиной разворачивалась привычная шумная баталия. Марк и Максим катались по полу, пыхтя и сцепившись в очередной братской потасовке из-за пульта от телевизора. Александра сидела на краю дивана, пытаясь свободной рукой растащить светловолосых драчунов. На её левом сгибе локтя уютно устроился Коннор. Трехмесячный малыш уже уверенно держал голову и буквально на днях научился переворачиваться. Он смотрел на мир из-под густых темных кудрей, и с каждым днем генетика МакТавиша проступала в нем всё отчетливее: упрямый подбородок, форма носа, разрез глаз. Крошечная копия Джона. Сейчас этот младенец, совершенно не пугаясь криков старших, звонко и заливисто смеялся, наблюдая за возней близнецов и смешно суча пухлыми ножками. Саймон Райли неподвижно возвышался в дверном проеме, скрестив массивные руки на груди. Он молча наблюдал за этим хаосом сквозь темные линзы тактических очков. За девяносто дней плена Гоуст ни разу не проявил физической агрессии. Он не морил их голодом, методично заказывая лучшие продукты, привозил коробки новых игрушек и одежды. Он не обижал детей. Но иллюзий не было — это оставалась тюрьма. Бронестекла не открывались шире разрешенного минимума, а наружные двери намертво блокировались кодом, который знал только Призрак. Саймон равнодушно скользнул пустым взглядом по лицу смеющегося Коннора. Выблядок шотландца. Гоуст терпел присутствие этого детеныша исключительно из жесткого прагматизма: младенец поддерживал материнские инстинкты и психику Александры в функциональном состоянии. Если отобрать ребенка, она сойдет с ума и сломается окончательно, а Саймону нужна была адекватная мать для его собственной семьи. Но прямо сейчас лейтенанта интересовало совершенно иное. Его натренированный, хищный мозг безошибочно анализировал физические изменения в теле пленницы. Растаскивая Марка и Макса, Саша внезапно замерла. Краски резко сошли с её лица, превратив кожу в бледный пергамент. Девушка судорожно сглотнула, прижав свободную ладонь к животу, и тяжело задышала, пытаясь подавить очевидный, выворачивающий наизнанку приступ тошноты. Это повторялось уже пятое утро подряд. Математика Райли работала безотказно, как часовой механизм взрывчатки. Дешевый мотель «Кроссроудс». Ржавая раковина. Холодный кафель и жесткое, тотальное подавление. Прошло чуть больше десяти недель. Утренняя рвота, хроническая усталость, изменение запаха её кожи, которое обоняние Саймона улавливало мгновенно. Самое страшное, самое разрушительное для её изломанного сознания событие стало биологическим фактом. Александра снова была беременна.