Шанс на спасение

Гоуст смотрел, как она, с трудом справившись со спазмом, устало прикрывает глаза и крепче прижимает к себе Коннора. В груди британца медленно, тяжело ворочалось темное, первобытное торжество. Его семя вновь пустило корни. Новая жизнь, вбитая в нее силой на грязном линолеуме, уже формировалась под её сердцем. Теперь эта женщина была намертво, физиологически прикована к своему надзирателю. Стеклянный купол бункера Райли превращал реальность в бесконечный, лишенный красок день сурка. Дождь за окнами сменялся холодным солнцем, а затем снова шел дождь. Саша сидела на полу в гостиной, опираясь спиной о жесткий, кожаный бок дивана. Ее живот, обтянутый свободной серой футболкой, заметно округлился — пошел пятый месяц. Очередная беременность протекала тяжело, забирая последние крохи энергии, но морального сопротивления в ней уже не осталось. Внутри нее все выгорело. Та страшная ночь в мотеле, когда Саймон сломал ее волю, вбив в нее свое клеймо, оставила после себя лишь звенящую, абсолютную пустоту. Александра больше не плакала, не пыталась бежать, не искала способа связаться с внешним миром. Апатия стала ее защитным механизмом. Зачем бежать? Куда? Тот, кто клялся защищать ее от всего света, тот, кто целовал ее шрамы и обещал любить вечно, оказался слабаком. Джон МакТавиш поверил лживой бумажке и словам чудовища. Он назвал ее шлюхой и вышвырнул в мокрую ночь с тремя детьми на руках. Она никому не была нужна. Внешний мир был враждебным, полным предательства. А здесь, в этой ледяной бетонной клетке, у нее по крайней мере была уверенность в том, что ее дети накормлены, одеты и находятся в безопасности. Она жила исключительно ради них. Автоматически, как механизм. По пушистому ковру мимо нее с деловитым сопением прополз шестимесячный Коннор. Малыш был удивительно шустрым. Темные, густые кудряшки, точь-в-точь как у Джона, спадали ему на лоб. Он упорно перебирал пухлыми ручками и ножками, пытаясь догнать Марка и Максима. Близнецам исполнилось пять. Они носились по гостиной, строя баррикады из диванных подушек и громко споря о правилах какой-то выдуманной игры. Коннор, добравшись до ближайшей подушки, радостно взвизгнул, ударив по ней ладошкой, и Марк тут же аккуратно перетащил младшего брата "внутрь" их укрытия, назначая его главным защитником форта. Саша смотрела на них пустым, усталым взглядом. Ее рука инстинктивно, без всяких эмоций легла на выступающий живот. Вчера Саймон привез на дом портативный аппарат УЗИ вместе с купленным, молчаливым частным врачом. Прагматичный подход лейтенанта к контролю над ситуацией. На зернистом экране они увидели новый плод. Снова мальчик. Очередной носитель генов Саймона Райли. Очередной солдат. Тяжелая входная дверь щелкнула магнитным замком. Раздались глухие, размеренные шаги. Гоуст вернулся с базы. Саша даже не повернула голову. Коннор, услышав новые звуки, перестал жевать угол подушки и с любопытством уставился на огромную черную фигуру в маске-черепе, возвышающуюся в дверном проеме. Марк и Максим, привыкшие к присутствию Саймона, лишь бросили на него короткий взгляд и продолжили возню. Саймон снял тактическую куртку, бросил ее на кресло и подошел к Саше. Его массивная тень полностью накрыла ее. Он опустился на одно колено, оказавшись с ней на одном уровне. От него, как всегда, пахло холодом, металлом и застарелым порохом. Он протянул руку в черной перчатке и жестко, но без боли взял ее за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза за темными линзами. В ее сером, безжизненном взгляде он искал хоть искру неповиновения, хоть тень той дикой девчонки, которая когда-то бросалась на него с кулаками. Но там была только покорная, мертвая тишина. Гоуст удовлетворенно выдохнул сквозь балаклаву. Сломанная птичка поняла свое место. Она приняла свою участь инкубатора и сиделки для его потомства. Он медленно опустил вторую руку на ее беременный живот. Его большая ладонь полностью накрыла выпуклость. — Завтра привезут новую мебель для второй детской, — его низкий, рокочущий голос разрезал тишину гостиной. Это был приказ, а не новость. — Пацан должен расти в комфорте. Саша медленно моргнула и чуть слышно ответила: — Да, Саймон. В ее голосе не было ни ненависти, ни страха. Только звенящее, страшное "всё равно". Гоуст получил всё, что хотел: контроль, потомство и самку, которая больше никогда не попытается убежать. Схватки начались глубокой ночью, и, как и в случае с первым столкновением Александры с природой Саймона, этот процесс был тяжелым и изматывающим. Саймон Райли не повез её в гражданскую больницу. Его паранойя и контроль были абсолютными. Он оборудовал одну из комнат бункера по стандартам армейской полевой хирургии, наняв всё того же молчаливого, проверенного военного медика, который получал за молчание больше, чем за год службы по контракту. Гоуст стоял в углу комнаты, скрестив руки на груди, словно мрачная горгулья. Он не снимал балаклаву. Он не держал Сашу за руку и не говорил успокаивающих слов. Он просто наблюдал, как его семя, вбитое в эту женщину на грязном кафеле, пробивает себе путь в жизнь через кровь и агонию. Когда долгий, надрывный крик младенца наконец разорвал стерильную тишину комнаты, Саймон едва заметно напряг плечи. Врач обтер ребенка, перерезал пуповину и, завернув его в медицинскую пеленку, подошел к Гоусту. Саймон посмотрел на новорожденного. Мальчик родился крупным, пугающе тяжелым, с крепким, сбитым тельцем. Но когда младенец, возмущенный холодным воздухом, зажмурился и сморщил личико, покрытое густым, светлым пушком, Саймон почувствовал, как под маской перехватило дыхание. Из-под светлого пушка на него смотрели глаза, цвет которых уже сейчас угадывался как темный, насыщенный орех. Форма черепа, упрямый, тяжелый подбородок, посадка ушей. Этот младенец был генетическим призраком прошлого. Он был абсолютной, точной копией его покойного брата, Томаса. Томми. Человека, которого Саймон не смог спасти. Человека, чье изуродованное лицо преследовало его в ночных кошмарах годами. Хищная, выжженная душа лейтенанта Райли дрогнула на миллиметр. Он осторожно, неуклюже протянул руки в черных перчатках и взял младенца. Мальчик тут же затих, почувствовав жесткую, уверенную хватку, и смешно засопел, уткнувшись носом в грубую кордуру разгрузки отца. Саша лежала на кровати, обессиленная, покрытая холодным потом. Ее глаза были полузакрыты. Ей было всё равно, как выглядит ребенок. Ей было всё равно, что сейчас происходит. Очередная жизнь, ради которой ей придется вставать по утрам в этой бетонной клетке. Саймон медленно подошел к кровати. Он смотрел на Сашу сверху вниз, прижимая к груди крошечного, светлоголового младенца. — Томми, — голос Гоуста прозвучал непривычно тихо, почти хрипло. Впервые в его тоне не было ни приказа, ни угрозы, только глухая, застарелая боль, которая наконец-то получила форму. — Его зовут Томас. Саша медленно, с трудом повернула к нему голову. Она посмотрела на сверток в его руках, на пустые линзы тактических очков, за которыми скрывался человек, уничтоживший ее жизнь. — Хорошо, — прошептала она мертвым, равнодушным голосом, отворачиваясь к стене. — Томас. Гоуст стоял в тишине комнаты, слушая ровное дыхание своего новорожденного сына. Круг замкнулся. Он воссоздал свою уничтоженную семью собственными руками. Марк, Максим и маленький Томас. Волчья стая Райли была в сборе. А сломанная самка, лежащая перед ним на кровати, выполнила свою биологическую задачу. Клетка была построена идеально, и никто из них никогда её не покинет. Бетонные стены дома лейтенанта Райли давили своей глухой, пуленепробиваемой монументальностью, но именно бесконечная, изматывающая рутина стала для Александры единственным спасением от окончательного сумасшествия. Если бы у нее была хотя бы одна свободная минута в тишине, ее мозг начал бы анализировать реальность. Вспомнил бы предательство Джона, его полные ненависти глаза, осознал бы весь ужас ее пожизненного плена у человека, сломавшего ей жизнь. Но времени на рефлексию не было. У нее было четверо детей, и за ними нужно было ухаживать. Эта биологическая задача превратила ее в бесперебойно работающий механизм. Утро начиналось задолго до рассвета. Саша сидела в глубоком кожаном кресле в гостиной, подложив под спину подушки. Ее тело, еще не восстановившееся после тяжелых родов, гудело от ноющей боли в пояснице и тазу, но она не обращала на это внимания. На ее коленях, опираясь на специальные валики, лежали двое. Тандемное вскармливание вытягивало из ее хрупкого, истощенного организма последние калории. Справа, жадно и требовательно, пил молоко почти десятимесячный Коннор. Темные, густые кудряшки МакТавиша щекотали ее кожу. Он уже был тяжелым, сильным, но в условиях стресса и появления нового младенца наотрез отказывался бросать грудь, нуждаясь в материнском тепле. Слева, тихо и ритмично посапывая, сосал новорожденный Томас — крошечная, светлоголовая копия погибшего брата Саймона. Две разные крови. Два разных наследия. Оба зависели исключительно от ее истощенного тела. Саша смотрела в стену невидящим, остекленевшим взглядом, механически поглаживая обоих мальчиков по спинам. Запах грудного молока, детской присыпки и теплой кожи смешивался с холодным, отфильтрованным воздухом бункера. Когда оба ребенка наконец насытились и отвалились от груди, полусонные и расслабленные, Саша осторожно застегнула рубашку. Она переложила крошечного Томми в специальный кокон на пушистом ковре, а Коннора опустила рядом. — Марк, Макс, — ее голос прозвучал тихо, но твердо. — Присмотрите за ними. Маме нужно приготовить обед. Пятилетние близнецы, которые до этого возились с конструктором в углу комнаты, тут же бросили свои детали. В условиях изоляции они удивительно быстро повзрослели, инстинктивно перенимая на себя часть ответственности за младших. Марк, всегда более серьезный и сосредоточенный, сел рядом с коконом Томми, внимательно следя за тем, чтобы новорожденный не срыгнул. Максим же плюхнулся на живот перед Коннором, который уже перевернулся и уверенно пополз в сторону игрушечного грузовика. — Сюда нельзя, мелкий, — по-взрослому строго скомандовал Максим, преграждая путь ползущему Коннору и подвигая к нему яркий пластиковый кубик, чтобы отвлечь. Саша медленно поднялась на ноги, опираясь о подлокотник, и побрела на кухню. Стерильный, сияющий хромом кухонный остров стал ее рабочим местом. Она достала из холодильника мясо и овощи. Звук ритмично стучащего по деревянной доске ножа наполнил помещение. Нарезка, обжарка, кипящая в большой кастрюле вода. Готовка требовала концентрации, не оставляя места для черных мыслей. Если она остановится — суп сгорит. Если она остановится — дети останутся голодными. В этот момент массивная тень перекрыла свет от дверного проема, ведущего в коридор. Саймон Райли стоял в тени, скрестив руки на широкой груди. Он вернулся с базы около часа назад, но не спешил подниматься наверх. Он молча, не двигаясь, наблюдал за развернувшейся перед ним сценой. Его прагматичный, параноидальный мозг фиксировал каждую деталь. Сломанная самка у плиты, монотонно выполняющая свои функции по обеспечению быта. Двое его старших сыновей, которые охраняли младших, выстраивая правильную внутривидовую иерархию. И даже выблядок Соупа был вписан в эту систему, ползая по ковру и не создавая проблем. Идеально функционирующий, закрытый от внешнего мира механизм. Саймон не испытывал к Александре ни жалости за ее измученный вид, ни вины за синяки под ее глазами. Он испытывал лишь холодное, хищное удовлетворение. Его дом был полной чашей. Клетка работала безупречно. И пока она резала овощи, не поднимая головы и не пытаясь бросить взгляд на заблокированные окна, Гоуст знал, что его абсолютная власть над этой женщиной и его кровью закреплена навсегда. Херефорд. База ОТГ-141. Джон МакТавиш медленно, мучительно тяжело выныривал из черного, липкого болота алкоголя и жалости к самому себе. Прошел год с тех пор, как Александра подала на развод и исчезла в дождливой ночи вместе с его сыном. За этот год Соуп превратился из жизнерадостного, неудержимого штурмовика в угрюмого, резкого ветерана с потухшим взглядом и тяжелой челюстью. Он больше не улыбался. Больше не травил байки в раздевалке. Он стал машиной для убийств — точной, жестокой и абсолютно пустой внутри. Но именно эта пугающая фокусировка на работе вернула Джону его главное преимущество: аналитический, въедливый ум шотландского спецназовца. Алкогольный туман рассеялся, и мозг, избавленный от эмоций, начал собирать детали. И эти детали, складываясь вместе, указывали на Саймона Райли. Все началось с мелочей, которые раньше Соуп просто не замечал. Они были в оружейной, готовились к переброске в Урзыкстан. Саймон стоял у верстака, методично перебирая свой обвес. Телефон Гоуста, который обычно лежал в заблокированном сейфе и использовался исключительно для служебной связи, завибрировал на столе. На экране всплыло уведомление о доставке. Джон, проходивший мимо, случайно бросил взгляд на светящийся экран. "Ваш заказ: Смесь детская гипоаллергенная, подгузники (размер 4) и набор развивающих конструкторов успешно доставлен". Соуп замер. Он медленно поднял глаза на лейтенанта. — Подгузники, Эл-Ти? — голос Джона прозвучал ровно, но в нем проскользнула острая, колючая нота подозрения. — Ты завел себе щенка или я чего-то не знаю о твоей тайной гражданской жизни? Гоуст даже не вздрогнул. Его массивная рука в черной перчатке спокойно смахнула уведомление и выключила экран. — Благотворительность, сержант, — голос Саймона, как всегда, был похож на скрежет гравия. Ни капли эмоций. Ни единой заминки. — Поддержка вдов погибших бойцов полка. Прайс попросил взять шефство над одной семьей. Меньше знаешь — крепче спишь. Ответ был идеальным. Непробиваемым. Но внутри Джона впервые за год шевельнулся холодный, склизкий червяк паранойи. Гоуст и благотворительность? Человек, чья эмпатия была выжжена дотла, который презирал "гражданские сопли", лично оплачивает и контролирует доставку детского питания? Это не вязалось с его психологическим профилем. Дальше — больше. Соуп начал замечать, что график Райли изменился. Раньше Саймон мог неделями не покидать базу, ночуя в своей спартанской комнате в офицерском блоке. Теперь же, ровно в 19:00, если не было экстренных брифингов, Гоуст исчезал. Его бронированный внедорожник регулярно покидал территорию базы и растворялся на темных, извилистых дорогах Херефордшира. Саймон стал... собственником. Он никому не позволял подходить к своему личному транспорту. Когда Газ попытался забросить в его багажник сумку с оборудованием, Райли едва не сломал ему запястье, рявкнув, чтобы тот убрал руки. Джон начал складывать кусочки пазла. Слова Гоуста о том, что Саша была "шлюхой", отдалась ему в руинах, а затем сбежала с его детьми. Тест ДНК, который Саймон так услужливо и "вовремя" подсунул ему под нос. И мгновенное исчезновение Александры, которую никто не мог найти — ни полиция, ни частные детективы, нанятые Джоном. Девушка с тремя детьми на руках, без денег и связей просто испарилась, не оставив ни единого цифрового следа. Словно её стерли из базы данных. Такое мог провернуть только специалист высшего класса. Призрак. Сидя в темноте своей казармы, Джон курил одну сигарету за другой. Огонек тлеющего табака выхватывал из полумрака его напряженное, покрытое трехдневной щетиной лицо. «Он забрал их», — эта мысль, дикая, невозможная, ударила Соупа с силой кувалды. Если Саша действительно носила биологических детей Гоуста... Саймон никогда бы не позволил им исчезнуть в никуда. Лейтенант Райли был параноиком и контроль-фриком с ярко выраженными собственническими инстинктами. Он бы нашел её. И он бы закрыл её в клетке. А Коннор... Коннор был с ней. Джон затушил сигарету о край металлической пепельницы. В его голубых глазах, долгое время бывших мертвыми, вспыхнул ледяной, расчетливый огонь хищника, который наконец-то почуял след. Он не собирался устраивать истерику или лезть к Гоусту с обвинениями. Это было бы самоубийством — Саймон убьет его на месте за нарушение субординации или выставит параноиком перед Прайсом. Нет, Джон МакТавиш будет действовать по правилам спецназа. Он начнет слежку. И если окажется, что лейтенант Райли действительно держит его жену и сына в заложниках... Соуп разнесет эту чертову клетку вместе со своим командиром. Время внутри бетонной крепости Райли деформировалось, растягиваясь и сжимаясь по своим собственным законам. Прошло пол года. Осенний дождь уныло барабанил по бронестеклам гостиной. Внутри, на огромном пушистом ковре, царил привычный, контролируемый хаос. Коннору исполнилось полтора года. Генетика МакТавиша продолжала брать свое: мальчишка был крепким, темноволосым и упрямым, как тысяча чертей. Он уже уверенно топал на своих коротких ножках, смешно раскачиваясь и бесстрашно бросаясь в самую гущу событий. Сейчас он деловито пытался отобрать у Марка красную пожарную машинку, издавая возмущенные, требовательные звуки на своем собственном, непонятном языке. — Нельзя, Конни, это моя очередь, — серьезно, но без агрессии сказал шестилетний Марк, поднимая машинку повыше. Максим, который до этого строил башню из лего, тут же подключился к конфликту, встав на сторону младшего. Александра сидела на диване, сложив ноги по-турецки. На её коленях возился восьмимесячный Томас. Маленькая, светловолосая копия погибшего брата Саймона уже уверенно сидела и сейчас пыталась дотянуться пухлыми пальчиками до пуговицы на кофте матери. Саша смотрела на эту кучу малу из четырех мальчишек, и в ее груди разливалось тяжелое, сложное чувство. Ее материнский инстинкт стал ее проклятием и ее единственным спасением. В условиях абсолютной изоляции, отрезанная от всего мира, она растворилась в этих детях. Она любила их всех. Безоговорочно и отчаянно. Она любила серьезного Марка, который уже сейчас пытался ее защищать. Любила взрывного Макса. Любила Коннора, который каждое утро прижимался к ее шее, пахнущий молоком и Джоном. И она любила Томаса — спокойного, кареглазого малыша, который не был виноват в том, каким чудовищем был его отец. Они были ее плотью. И ради них она продолжала дышать в этом бункере. Тяжелая входная дверь щелкнула. Саймон Райли переступил порог. Огромный, в намокшей от дождя тактической куртке, с неизменной маской на лице. Он снял берцы и прошел в гостиную. Шум мгновенно стих. Марк и Макс вытянулись, отложив игрушки. Коннор замер Саймон возвышался над ними, как черная башня. Его взгляд скользнул по Александре, которая инстинктивно прижала к себе Томаса, а затем опустился на мальчишек. Коннор, не обладая инстинктом самосохранения старших, первым нарушил тишину. Он сделал несколько неуверенных, быстрых шагов навстречу гиганту, задрал голову и, указывая пальчиком на машинку в руках Марка, требовательно выдал: — Па! Па! Саша побледнела, стиснув зубы. Коннор не знал Джона. Его мозгу был нужен образ отца, и он, как губка, впитал то, что видел каждый день. Он слышал, как Марк и Максим называли Саймона этим коротким, рубленым словом и просто скопировал их поведение. Для полуторагодовалого Коннора МакТавиша огромный, страшный человек в маске-черепе был единственной отцовской фигурой в его маленьком мире. Саймон замер. Его взгляд опустился на темноволосого, кудрявого мальчишку. Выблядок МакТавиша. Сын человека, которого Гоуст сломал. Внутри лейтенанта не было теплоты. Но прагматизм хищника вновь взял верх. Детеныш чужого самца признал его вожаком. Саймон не стал бить ребенка или отталкивать его. Он медленно опустился на одно колено, оказавшись на уровне глаз Коннора. Его огромная рука в черной перчатке протянулась вперед и тяжело, собственнически легла на темные кудри малыша. — Иди к матери, — низко, ровно скомандовал Гоуст, не обращая внимания на лепет ребенка. Коннор, словно поняв интонацию, послушно развернулся и потопал обратно к дивану, плюхнувшись у ног Саши. Саймон выпрямился. Его взгляд встретился со взглядом Александры. В ее глазах он видел застывший, бессильный ужас от того, что её сын от Джона называет «папой» её насильника. Гоуст удовлетворенно выдохнул. Клетка работала безупречно. Даже чужой ребенок в этом доме был ассимилирован и считал его своим отцом.