Шанс на спасение

Херефорд. Окраина гражданского сектора. Поздний вечер. Густые сумерки и непрекращающийся, ледяной моросящий дождь служили идеальным прикрытием. Джон МакТавиш лежал на мокрой, пожухлой траве на вершине небольшого лесистого холма, возвышающегося над глухими коваными воротами частной территории. Вода пропитала его тактическую куртку насквозь, но он даже не дрожал. Его тело было неподвижно, как камень. Дыхание — ровным и бесшумным. В руках у Соупа был военный бинокль с мощным тепловизором и многократным оптическим зумом. Пол года непрерывной, параноидальной слежки. Пол года он, словно тень, следовал за бронированным внедорожником своего командира, меняя машины, выдерживая дистанцию в несколько миль, анализируя маршруты. Саймон был гением контрнаблюдения, но даже гении имеют слабости. Слабостью Гоуста стала его самоуверенность и рутина: он всегда возвращался в эту глухую, скрытую от посторонних глаз крепость. Джон прижался глазами к окулярам бинокля. За высоким каменным забором, сквозь узкие, бронированные окна первого этажа пробивался теплый желтый свет. И то, что он увидел в этом свете, заставило его сердце остановиться, а затем забиться с такой бешеной, первобытной яростью, что в ушах зазвенело. Гостиная. На пушистом ковре возились двое светловолосых мальчишек — Марк и Максим. Рядом с ними, смешно переваливаясь на коротких ножках, бегал темноволосый, кудрявый крепыш. Коннор. Его сын. Его плоть и кровь. Мальчишка был жив, здоров и смеялся, играя с братьями. А на диване сидела она. Александра. Соуп судорожно сглотнул, чувствуя, как горло сдавило колючим спазмом. Она была в растянутой серой кофте, её волосы были небрежно собраны в хвост. На её коленях лежал младенец, которого она методично покачивала. Еще один ребенок. Но самое страшное было не это. Самым страшным было лицо Саши. Джон помнил её смеющейся в Мюнхене. Помнил её испуганной, но любящей в их первую ночь. Помнил её гнев и отчаяние в тот день, когда он вышвырнул её из дома. Сейчас же на её лице была застывшая, пугающая маска абсолютной, выжженной пустоты. Это было лицо заложницы. Человека, который смирился с тем, что никогда не покинет свою бетонную клетку. В кадр бинокля вплыла огромная, черная фигура Саймона Райли. Гоуст без маски (Соуп видел лишь его массивный затылок и шрамы на шее) подошел к дивану. Он не ударил её. Он просто встал рядом, нависая над ней, и положил свою тяжелую руку на ее плечо. Саша даже не вздрогнула. Она не отстранилась. Она просто продолжала покачивать младенца, уставившись в пустоту перед собой. Джон опустил бинокль. Его трясло. Саймон забрал их. Этот больной, извращенный ублюдок украл его жену, его сына и запер их в этом чертовом бункере, сделав из Саши свою личную рабыню. Гоуст все спланировал. Он уничтожил брак Джона своей ложью, чтобы расчистить себе путь. Ярость, чистая и концентрированная, как жидкий азот, ударила в голову МакТавиша. Ему хотелось вскочить, перелезть через этот забор, выломать бронированные двери и голыми руками разорвать горло лейтенанта Райли. Вытащить Сашу оттуда прямо сейчас. Но внезапно, словно ледяной душ, на него обрушилось осознание. Он приник к биноклю снова, вглядываясь в лицо своей жены. Саша повернула голову и посмотрела в сторону окна, прямо туда, где в темноте леса лежал Джон. Она, конечно, не могла его видеть. Но в её пустых, серых глазах не было ни мольбы о помощи, ни надежды. Внезапно Джон понял, что для нее он — предатель. Саймон был монстром. Насильником. Психопатом. Но Гоуст всегда был таким. А он, Джон МакТавиш? Человек, который клялся защищать её? Саша верила ему. Она доверила ему свою сломанную жизнь. А он, получив скомканный кусок бумаги и услышав ядовитые слова командира, даже не дал ей шанса объясниться. Он поверил, что она шлюха. Он сам дал ей уйти в ночь с грудным младенцем, отдав прямо в лапы хищника. Если он сейчас ворвется туда... пойдет ли она с ним? Для Александры Джон стал тем, кто нанес самый страшный, самый подлый удар в спину. Гоуст сломал её тело, но Джон МакТавиш сломал её веру. Соуп опустил голову на мокрую траву, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Ему нужно было действовать. Ему нужно было вытащить её и детей из этого ада. Но он понимал, что просто убить Саймона будет недостаточно. Ему придется годами, по капле, искупать перед ней свою вину за то, что он назвал её шлюхой. За то, что не защитил. Тихо, методично, Джон начал отползать назад, растворяясь в дожде и темноте леса. Призрак забрал его семью, но шотландский упрямец вернулся из мертвых. И теперь это была война на уничтожение. База ОТГ-141. Три дня спустя. Кабинет капитана Прайса, пропитанный запахом дорогого табака и крепкого чая, казался оазисом нормальности в этом сумасшедшем мире. Старик сидел за своим массивным столом, изучая сводки разведки по ближневосточному сектору. Он был командиром, отцом-командиром для своих парней. Он знал, когда кто-то из них недосыпал, когда у кого-то были проблемы с деньгами или здоровьем. Но Прайс даже не подозревал, какая чудовищная, греческая по своему масштабу трагедия разыгрывалась прямо у него под носом, в рядах его лучших солдат. Джон МакТавиш стоял в коридоре перед дверью капитана. Его форма была выглажена, берцы начищены. Внешне он выглядел как образцовый сержант британского спецназа. Но внутри него бушевал ядерный реактор. Ярость на Гоуста, ярость на самого себя, ненависть к ситуации, в которой он оказался, сжигали его заживо. Там, в бетонном бункере Саймона, находился Коннор. Его сын. Мальчик, который делал первые шаги и учился говорить, называя «папой» больного ублюдка в маске с черепом. И там была Саша. Женщина, которую Джон любил больше жизни и которую предал собственными руками. Он не мог вломиться к Прайсу и сказать: "Сэр, лейтенант Райли — насильник и похититель, который держит мою жену и сына в заложниках". Прайс потребует доказательств. А какие у Джона доказательства? Бумага с ДНК-тестом, подтверждающая, что Марк и Максим — биологические дети Саймона? Записи камер, где Гоуст покупает детское питание? В глазах военного трибунала и командования Саймон Райли будет выглядеть как благородный офицер, который взял на себя ответственность за своих внебрачных детей и приютил бывшую жену своего сержанта, которая ушла от него из-за скандала. Никто не поверит в изнасилование шестилетней давности без показаний самой Саши. А Саша молчит. И будет молчать, потому что Гоуст держит её в тотальном страхе. Если Джон пойдет официальным путем, Саймон узнает об этом в ту же секунду. И тогда он просто перепрячет их. Растворится вместе со стаей так глубоко, что даже МИ-6 их не найдет. Джон сделал глубокий, ровный вдох, загоняя свои эмоции в самый темный, холодный угол сознания. Здесь не работали армейские уставы. Здесь работали законы джунглей. Чтобы убить призрака, нужно самому стать призраком. Соуп развернулся и пошел прочь от кабинета Прайса. Он направился в технический блок базы, в серверную. Его план был безумным, суицидальным, но единственно верным. Ему нужно было проникнуть в бункер Саймона. Не для того, чтобы устроить перестрелку, а для того, чтобы вывести из строя автономную систему безопасности. Ослепить камеры, отключить магнитные замки, заблокировать систему оповещения на тактическом планшете Гоуста. Ему нужно было окно в пятнадцать минут, чтобы вытащить Сашу и детей, погрузить их в подготовленную машину и исчезнуть. А с Гоустом он разберется позже. Лицом к лицу. Без свидетелей и без уставов. Вечером того же дня Джон сидел в своей темной казарме, собирая снаряжение. На кровати были разложены глушилки сигнала сотовой связи, портативные ЭМИ-генераторы (украденные со склада инженерных войск), тактический нож и пистолет с глушителем. Он смотрел на экран своего телефона, где на заставке все еще стояла фотография с УЗИ: крошечный, нечеткий силуэт Коннора. — Я вытащу вас, ласс, — прошептал Джон в пустоту комнаты, сжимая в руке тяжелый магазин с патронами. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. Я знаю, что я ублюдок. Но я не оставлю моего мальчика этому монстру. Соуп с щелчком вогнал магазин в рукоять пистолета. Шотландская кровь закипала, готовясь к главной битве в его жизни. Битве за свою семью против командира, который оказался дьяволом. Херефорд. Окраина гражданского сектора. Бункер лейтенанта Райли. Саймон Райли сидел в глубоком кожаном кресле в полутемной детской комнате на втором этаже. За пуленепробиваемыми стеклами завывал ноябрьский ветер, но внутри, благодаря автономной системе климат-контроля, было тепло и тихо. На его массивных коленях, затянутых в черную тактическую ткань, лежал шестимесячный Томас. Младенец спал, смешно раскинув пухлые ручки и чуть приоткрыв рот. Его ровное, спокойное дыхание было единственным звуком в комнате. Саймон не шевелился, чтобы не потревожить ребенка. Его огромная ладонь в перчатке, способная одним движением сломать человеку шею, сейчас бережно, почти невесомо покоилась на крошечной спине сына. Гоуст обожал своих детей. Конечно, это не была любовь в общепринятом, гражданском смысле этого слова — с сюсюканьем, сказками на ночь и мягкостью. Любовь Саймона Райли была тяжелой, собственнической, параноидальной. Она выражалась в абсолютном контроле, в маниакальном обеспечении их безопасности и в том факте, что он готов был вырезать любого, кто просто не так на них посмотрит. Марк и Максим были его гордостью — сильные, выносливые волчата, зачатые в первобытном хаосе. Они уже сейчас инстинктивно признавали его авторитет, подчинялись его немногословным приказам и росли именно так, как он считал нужным. Даже выблядок МакТавиша, Коннор, был приемлемым дополнением к ним. Мальчишка был шумным, но здоровым и крепким, и Саймон терпел его, методично вытравливая из него любые гражданские слабости и заменяя образ Джона своим собственным. Но Томас... Томас был чем-то совершенно иным. Саймон смотрел на светлые, тонкие волосики на макушке спящего младенца. На его профиль, который с каждым месяцем всё больше напоминал профиль покойного брата. Этот ребенок был живым, дышащим искуплением для изувеченной психики лейтенанта Райли. Он не смог спасти своего Томми. Он видел, как его брата убивали, и эта вина сожрала его изнутри, превратив в Призрака. Но теперь... теперь у него был новый Томас. Идеальный, чистый холст. Кровь от его крови. Саймон поклялся самому себе — клятвой более страшной и нерушимой, чем любая воинская присяга, — что этот Томас никогда не узнает боли. Никогда не будет предан. Никогда не столкнется с жестокостью внешнего мира, потому что этот мир будет надежно заперт за стальными дверями бункера. Саймон медленно, кончиками пальцев поправил легкий плед, укрывавший младенца. — Никто тебя не тронет, Томми, — едва слышным, рокочущим шепотом произнес Гоуст. В его голосе звучала пугающая, фанатичная преданность. — Я убью любого, кто попытается забрать вас у меня. Любого. Он поднял взгляд на дверь комнаты. Там, в коридоре, были слышны тихие шаги Александры. Она проверяла старших детей перед сном. Женщина, выносившая этих детей. Инкубатор, сломанный его волей и предательством Джона. Она тоже принадлежала ему. И хотя Саймон не испытывал к ней нежности, он ценил её покорность и то, как отчаянно она заботилась о его потомстве. Она была идеальным, функционирующим механизмом в его системе. Гоуст закрыл глаза. Внутри него царил ледяной, непоколебимый покой. Его бункер был неприступен. Его семья была в сборе. И ни один человек на земле — ни Прайс, ни тем более сломленный алкоголик МакТавиш — не сможет разрушить то, что Призрак построил на костях прошлого. Херефордшир. 02:14 ночи. Идеальный шторм сложился. На базе ОТГ-141 Прайс объявил внезапную учебную тревогу с полным локдауном систем связи — стандартная процедура проверки боеготовности, которая требовала присутствия всех старших офицеров в командном центре. У Джона МакТавиша было ровно двадцать минут, прежде чем Гоуст доберется до своего защищенного терминала и проверит камеры бункера. Джон стоял под проливным дождем у глухой стены дома Райли. В его руках слабо гудел армейский ЭМИ-генератор направленного действия. Соуп стиснул челюсти и нажал на тумблер. Раздался тихий, высокочастотный треск. Невидимая электромагнитная волна ударила в бетонные стены. Камеры по периметру мгновенно потухли. Автономная система безопасности коротнула, и тяжелый магнитный замок на входной двери с глухим, металлическим вздохом разблокировался. Бункер погрузился в абсолютную, мертвую темноту. Джон натянул прибор ночного видения и бесшумной тенью скользнул внутрь. Он двигался быстро, по-хищному мягко, держа пистолет с глушителем наготове, хотя знал, что Саймона здесь нет. Он нашел её на втором этаже, в детской. Саша стояла у кроватки Коннора. Резкое отключение света и гудения климат-контроля разбудило её. В слабом свете луны, пробивающемся сквозь мокрое стекло, Джон видел её напряженный, тонкий силуэт. Она прижимала к себе Коннора, готовая защищать его от любой угрозы в темноте. Соуп откинул ПНВ на шлем и сделал шаг в комнату. Пол скрипнул. Саша резко обернулась, задыхаясь от испуга, но, разглядев в полумраке знакомый ирокез и широкие плечи, замерла. Джон стянул с лица влажную балаклаву. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на нее, на своего сына в ее руках, и чувствовал, как сердце рвется на куски. — Собирай детей. У нас двенадцать минут, — хрипло, едва слышно произнес МакТавиш, делая шаг к ней. — Я пригнал машину. Мы уходим. Он ожидал слез облегчения. Ожидал, что она бросится ему на шею. Но Александра не сдвинулась с места. Она отступила на шаг назад, вжимаясь спиной в деревянные прутья кроватки, и крепче перехватила Коннора. В её глазах, мерцающих в темноте, не было радости. Там плескался лед, смешанный с едким, застарелым презрением. — Уходи, — ее голос прозвучал тихо, но хлестко, как пощечина. Джон опешил. Он замер с протянутой рукой. — Саша, это я... Саймона здесь нет, я отключил камеры. Нам нужно бежать, пока он... — Я сказала, пошел вон отсюда, Джон, — прошипела она, и в ее голосе задрожала ненависть. — Ты пришел спасать меня? Сейчас? После того как назвал шлюхой? — Ласс, послушай меня, я был в ярости, он обманул меня... — Джон сделал еще один шаг, чувствуя, как драгоценные секунды утекают сквозь пальцы. — Не смей ко мне подходить! — ее голос сорвался на отчаянный, болезненный шепот. Она дрожала, но смотрела на него с нескрываемой враждебностью. — Ты поверил ему. Ты бросил нас. А теперь врываешься сюда и думаешь, что я пойду с тобой? Гоуст — больной ублюдок, но ты... ты оказался предателем. Я никуда с тобой не поеду. Ее слова били больнее пуль. Джон физически чувствовал, как они разрывают его изнутри. Она была права. В каждом слове. Но времени на покаяние не было. Если Гоуст вернется и застанет его здесь, прольется кровь, и Саша останется в этой клетке навсегда. Лицо Соупа внезапно заледенело. Эмоции исчезли, уступая место жесткому прагматизму спецназовца. Он пришел сюда не просить прощения. Он пришел забирать свое. — Я не спрашиваю твоего разрешения, Александра, — низко, угрожающе процедил Джон. Он рванулся вперед с пугающей скоростью. Саша даже не успела вскрикнуть, как его огромные, сильные руки вырвали сопротивляющегося Коннора из ее хватки. — Отдай его! — в панике взвизгнула Саша, бросаясь на Джона, вцепляясь ногтями в его тактическую куртку. Но Джон не стал церемониться. Он перехватил сына одной рукой, а второй жестко, стальной хваткой схватил Сашу за запястье, дернув на себя так сильно, что она врезалась в его грудь. — Заткнись и слушай меня! — рыкнул МакТавиш ей в лицо, обдавая запахом дождя и адреналина. — Я заберу Коннора в любом случае. Он мой сын. Ты либо идешь сейчас в соседнюю комнату, берешь остальных пацанов, и мы уходим все вместе, либо я вырубаю тебя, гружу в багажник как мешок и мы уезжаем так. Выбирай! Время пошло! Саша смотрела в его безумные, потемневшие от отчаяния и решимости голубые глаза и понимала, что он не шутит. Джон был доведен до предела. Мужчины в ее жизни снова решали все силой, ломая ее волю, не оставляя ей выбора. Она задохнулась от бессильных слез, вырвала свою руку из его хватки и бросилась в соседнюю спальню, где спали Марк, Максим и крошечный Томас. Джон тяжело дышал, прижимая к себе Коннора, который испуганно захныкал. Соуп гладил сына по спине, глядя в темноту коридора. Он только что поступил с ней так же грубо, как Гоуст. Он заставил ее силой. Но сейчас Джону было плевать на то, как сильно она будет его ненавидеть. Главное — вывезти их с территории до того, как Призрак поймет, что его клетка пуста. Мотор внедорожника Джона ревел, разрывая пелену ночного ливня. Машина неслась по мокрой трассе с пугающей скоростью, увозя их всё дальше от Херефорда. В салоне было темно и душно. На заднем сиденье царила напряженная, нервная возня. Марк и Максим жались друг к другу, испуганно поглядывая на затылок тяжело дышащего водителя. Коннор тихо всхлипывал, не понимая, почему его вырвали из теплой постели. Саша сидела посреди этого хаоса, монотонно, механически покачивая на руках маленького Томаса. Младенец хныкал, требуя грудь, и она, привычным движением расстегнув кофту, приложила его к себе. Она смотрела в окно на смазанные полосы фонарей, и внутри неё царила мертвая, стылая пустота. Джон время от времени бросал на неё нервные, полные вины и отчаяния взгляды через зеркало заднего вида, но Саша их игнорировала. Ей было абсолютно плевать на его терзания. Ей было плевать на его "спасение". Она прикрыла глаза, чувствуя, как от хронической усталости раскалывается голова. Как же её тошнило от этих мужчин. От их тестостерона, от их эгоизма, от их вечных игр в войну, где она и её дети были лишь трофеями. Саймон — больной, параноидальный психопат, который изнасиловал её, сломал психику и запер в бетонной коробке, оправдывая это инстинктами. Джон — инфантильный, вспыльчивый эгоист, который сначала растоптал её доверие, назвал шлюхой и бросил на растерзание монстру, а теперь ворвался с оружием, снова лишив её права выбора, изображая из себя героя. Они стоили друг друга. Два спецназовца, два хищника, которые разрушили её жизнь до основания. От них были одни проблемы. Если бы у неё была возможность, она бы исчезла прямо сейчас из этой машины, забрала детей и уехала туда, где ни один мужчина больше никогда не смог бы к ней прикоснуться. Но она была слаба. И сейчас ей оставалось лишь терпеть очередной виток этого ада, успокаивая плачущего Томаса.