Лорд приливов

      Кружа над заливом разбитых кораблей, Эймонд уже успел десять раз пожалеть об устроенной им погоней за Люцерисом Веларионом. Ветер яростно выл в ушах, бросая в лицо соленые брызги, которые смешивались с холодным потом, выступившем на лбу. Хотел ли он смерти Люцериса? Определенно нет. Эта мысль сейчас казалась ему чудовищной. Он хотел лишь запугать, поставить несносного мальчишку на место, заставить его вспомнить ту ночь на Дрифтмарке, когда он, Эймонд, лишился глаза, а Люцерис — лишь своей детской трусости. Он хотел увидеть страх в этих наглых глазах, а не это всё.       Но боги, если они вообще существовали, уже всё решили за него. Делая очередной крюк над штормовым морем, Эймонд сквозь пелену дождя вдруг заметил на желтой полосе пляжа знакомые чёрные кудри, разметавшиеся по мокрому песку. — Sōvegon ilagon Vhagar! — отчаянно прокричал Таргариен, и его голос сорвался на хрип. Он вцепился дрожащими пальцами в драконье седло, костяшки побелели от напряжения. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Вхагар, почувствовав его состояние, камнем рухнула вниз.       Только сейчас, когда ветер перестал выть и сменился оглушительной тишиной собственного пульса, до Эймонда начала доходить вся чудовищность ситуации. Соленый штормовой ветер неприятно хлестал по лицу, заставляя слезиться единственный глаз. Стиснув зубы и яростно проморгавшись, он спрыгнул на песок, едва не подвернув ногу. То, что он увидел, выжгло в памяти клеймо, которое не сотрет ни время, ни смерть.       Люцерис лежал в луже собственной крови, которая стремительно темнела, впитываясь в песок. Вокруг были разбросаны ошмётки плоти и чешуи - всё, что осталось от его маленького дракона. Эймонд перевел взгляд на племянника, и его едва не вывернуло наизнанку. Нижняя часть тела Люцериса отсутствовала. Там, где должны были быть ноги и таз, зияла рваная, чудовищная рана, из которой на песок вываливались скользкие, тёмные внутренности. Эймонд видел обломок тазовой кости, торчащий сквозь разорванную плоть. Кровь не била фонтаном, она вытекала толчками, вместе с последними ударами угасающего сердца. Запах меди и смерти был настолько сильным, что перебивал даже соленый привкус моря. — Теперь ты доволен? — Голос Люцериса был едва слышен за шумом ветра и дождя. Он с трудом, с мучительной медлительностью повернул голову. Бледные губы шевельнулись, и тонкая струйка алой крови потекла из уголка рта, смешиваясь с дождевыми каплями на щеке. — Issa gēlȳn iksos addemmagon. — Глаза Люцериса, странно спокойные, почти отсутствующие, смотрели сквозь Эймонда, куда-то в штормовое небо.              Прикрыв веки, Люцерис из последних сил прижал к груди оторванную голову Арракса. Его пальцы, слабые и дрожащие, гладили холодную чешую, а губы беззвучно шептали что-то, словно убаюкивая того, кто уже никогда не проснется. Это зрелище было наполнено такой интимной, безумной нежностью, что у Эймонда перехватило дыхание. Он хотел что-то сказать, сделать шаг вперед, но ноги будто приросли к песку.       Племянник был не жилец Ни один мейстер в семи королевствах не смог бы собрать то, что осталось от Люцериса.       Воздух начал тяжелеть. Что-то неуловимо менялось в самой ткани реальности. Воздух загустел, стал почти осязаемым, словно невидимая сила наполняла его тягучим, чуждым присутствием. Эймонд, никогда не отличавшийся религиозностью, вдруг остро ощутил, что здесь, на этом клочке проклятой земли, происходит нечто, выходящее за пределы его понимания. — Знаешь... — Люцерис снова открыл глаза. Теперь в них не было пустоты. В них горел холодный, чуждый свет, от которого по спине Эймонда пробежал табун ледяных мурашек. Мальчик издал тихий, булькающий смешок, который тут же перешел в кашель. — Nyke jorrāelan ao. Mirre jēda. — прошептал он, и в голосе его смешались горечь и яд. — Jorrāelan se bisa... bisa iksos ñuha dōrī.       Он смотрел на Эймонда не мигая, и во взгляде его читалось странное, пугающее торжество словно он наконец-то мог сказать то, что пожирало его изнутри долгие годы. — Пожалуй, смерть будет милосердием, по сравнению с тем, что я сделаю с тобой. Со всеми вами. — Люцерис улыбнулся, и улыбка эта была слишком широкой, слишком светлой для человека, истекающего кровью на мокром песке. — Nyke jorrāelan ao, se nyke jaelagon ao ōdrikagon. Ōdrikagon se dōrī. Se olvie. Se tolī bāne hen aōha vīlībāzma. — Он закашлялся, выплевывая сгустки крови, но не остановился. Глаза его лихорадочно блестели.       Он замолчал, тяжело дыша, но взгляд его не отпускал Эймонда ни на секунду. В этом взгляде было всё: и любовь, доведенная до безумия, и ненависть, ставшая её продолжением, и страшное, обжигающее желание — не быть забытым. Оставить след. Выжечь себя в памяти того, кто его убил. — Avy jorrāelan. — выдохнул он. — Se nyke jaelagon ao ōdrikagon syt bisa mirre jēda. Mirre jēda hen aōha vīlībāzma.       Эймонд открыл рот, чтобы ответить, чтобы спросить, но в этот момент огромная волна, рожденная где-то в глубине разбушевавшегося моря, с ревом обрушилась на берег. Соленая вода накрыла Эймонда с головой, сбила с ног, протащила по песку, обдирая кожу. Когда он, кашляя и отплевываясь, встал на четвереньки, пляж был пуст. Лишь кровавый след на песке, который тут же начало размывать дождем, напоминал о том, что здесь только что было тело. Люцерис Веларион исчез. Его унесло в море.       На негнущихся, ватных ногах Эймонд, спотыкаясь, побрел к Вхагар. Драконица, почувствовав его состояние, тихо заворчала, опустив голову. Взбираясь в седло, Эймонд в последний раз обернулся. Дождь уже почти смыл кровь с желтого песка. Сделав судорожный, глубокий вдох, пропитанный страхом и солью, юноша оседлал дракона. Пока шторм не набрал полную силу, нужно было лететь в Королевскую Гавань. Нужно было сообщить матери. Чем больше Эймонд думал, пытаясь унять дрожь в руках, тем яснее понимал: война неизбежна. Рейнира не простит. Она и так кипела от ярости из-за коронации Эйгона, а теперь её сын мертв, и виноват в этом он, Эймонд. Его дорогая, горячо любимая старшая сестра не останется в стороне. А Деймон... Слухи о жестокости Деймона Таргариена бежали по Вестеросу впереди него самого. Он не будет медлить. Под угрозой теперь каждый: Эйгон, Хелейна, их маленькие дети, невинные и ничего не понимающие. Смерть Люцериса стала точкой невозврата. И сейчас выиграет тот, кто нанесет удар первым.

***

— Ты сделал что?! — Голос Алисенты сорвался на визг. Она смотрела на сына с таким выражением, словно перед ней стояло чудовище, а не её кровиночка. — Этого просто не может быть! Скажи мне, что это ошибка, Эймонд! Скажи! — Нет, матушка. Сын Рейниры мёртв. — Эймонд стоял неподвижно, как каменное изваяние. Он смотрел прямо в глаза матери, видя, как в них, помимо её воли, начинают собираться слёзы. Голос его был пуст, лишен всяких эмоций.       С другого края королевских покоев донесся громкий, пьяный, ехидный смех. Эймонд медленно обернулся. Эйгон, развалившись в кресле, хлопал себя по колену. — Как же чудесно! — новоиспечённый король всплеснул руками, едва не слетев с кресла. — Вот умеешь же ты, братец, поднять настроение в такое трудное время! Это нужно непременно отметить! Приказываю устроить пир! Самый грандиозный пир в честь моего брата и его маленького... хм... достижения!       Эймонд даже не сомневался, что старший брат мертвецки пьян и до конца не осознает всю тяжесть положения. В его голове смерть Люцериса была лишь забавным эпизодом, поводом для очередной попойки. Эймонд стиснул челюсти до хруста. Ему хотелось подойти и ударить Эйгона, выбить из него эту дурацкую, опасную беспечность. Но он остался на месте, рядом с матерью, лихорадочно соображая, что делать дальше. Лететь на Драконий Камень с повинной? Бессмысленно. Рейнира не станет слушать. Ждать неизбежного удара? Глупо. — А это ещё что?       В распахнутое окно, насквозь промокший, влетел ворон и тяжело опустился на подоконник. К его лапке было привязано послание. Эйгон, слегка покачиваясь, подошел к птице, отвязал пергамент. С пьяной важностью он развернул его и, слегка запинаясь, начал читать вслух: "Дорогие дяди, Вы уже наверняка празднуете мою смерть, ведь другого от Вас ожидать было бы глупо. Дядя Эймонд, я всегда знал, что твой ум тронулся в детстве, но не думал что да такой степени. На железном троне должна сидеть моя мать - королева Рейнира Таргариен, первая своего имени, королева андалов,ройнаров и первых людей,  леди семи королевств и защитница государства, а не ты, дядя Эйгон. Если ты не отречёшься добровольно от престола, вы все умрёте. Советую серьёзно отнестись к моим словам, ведь на каждого члена вашей семьи хватит места на глубине моря.Сын её величества королевы Рейниры Таргариен, наследник Лейнора Велариона, ученик Харвина Стронга, наследник плавникового трона Люцерис Веларион."       В комнате повисла гробовая тишина. Было слышно лишь, как потрескивает фитиль свечи да как дождь барабанит по стеклу. Эймонд не поверил своим ушам. Он рванул к брату, выхватил пергамент из его вялых пальцев и впился взглядом в буквы. Это был почерк Люцериса. Корявый, размашистый, с характерными наклонами, которые он высмеивал ещё в детстве, когда они вместе учились письму. Сомнений быть не могло. — Этого просто не может быть, — прошептал Эймонд, пальцы так сильно сжали пергамент, что он затрещал. — Я видел, как он умер. Я видел его внутренности на песке! Это... это невозможно. — Да бросьте, — Эйгон легкомысленно закатил глаза и махнул рукой, пытаясь изобразить беззаботность. — Наверняка наша дорогая сестрица просто решила нас запугать. Нашла какого-нибудь писаря с похожим почерком или колдунью с шарлатанскими фокусами. Вот и всё.       Алисента, бледная как мел, подошла к младшему сыну и мягко, но настойчиво забрала письмо из его судорожно сжатых рук. Она пробежала по нему глазами, и её лицо стало ещё белее. — Нужно срочно созвать совет. Немедленно. — Голос королевы дрожал, но в нём появились стальные нотки. — Эймонд, ты расскажешь всё, что произошло несколько часов назад, после того как ты покинул Штормовой Предел. Каждую мелочь. Если это дело рук Рейниры... — по щеке Алисенты стекла одинокая слеза, которую она даже не попыталась стереть, — то это письмо может сыграть нам на руку. Доказательство того, что она с самого начала планировала этот обман.       Алисента покинула покои, унося с собой зловещий пергамент, оставив Эймонда и Эйгона одних. — А я всё думал, когда же ты наконец сделаешь это, — протянул Эйгон, вальяжно развалившись в кресле и закинув ногу на ногу. Он с каким-то странным, почти восхищенным интересом рассматривал брата. — Я не хотел его убивать, — глухо ответил Эймонд, отворачиваясь к окну. Он смотрел на серые тучи, закрывшие небо, и не желал видеть самодовольное лицо брата. — Вхагар меня не послушалась. Она старше меня, сильнее моей воли. Иногда она делает то, что считает нужным. — Оправдывайся сколько хочешь, — хмыкнул Эйгон, начиная теребить золотые перстни на пальцах, — ты же прекрасно знаешь, братец, что драконы находятся в нашей полной власти. Одно слово, одно желание — и они сделают всё, что им прикажут. Просто ты, видно, не слишком-то и старался её остановить. Признайся, тебе ведь понравилось? — Какой же ты идиот, Эйгон. — Эймонд даже не обернулся. Его голос был полон такой ледяной усталости и презрения, что Эйгон на мгновение поперхнулся. Не говоря больше ни слова, Эймонд покинул помещение, оставив брата в одиночестве переваривать его слова.       Время шло. Весть о смерти Люцериса ещё не успела достичь Драконьего Камня — прошло всего несколько часов. Но письмо... Откуда оно взялось? Чем больше Эймонд думал, тем больше сомневался в реальности происходящего. Версия о том, что это подлог Рейниры, была слишком удобной и слишком очевидной. Но интуиция, обостренная годами насмешек и недоверия, подсказывала ему другое. Это не могла быть Рейнира. Это было что-то иное, что-то, чему он был свидетелем на том проклятом пляже.       Покачав головой, пытаясь отогнать навязчивые видения, Эймонд толкнул тяжелую дубовую дверь зала малого совета. Внутри его встретил десяток встревоженных глаз. Мать сидела во главе стола, рядом с дедом. На столе, истерзанное пальцами, лежало то самое письмо. — Эймонд, — голос Отто Хайтауэра был сух и деловит. — Сядь. И расскажи нам всё. Что, где и как произошло. В мельчайших подробностях.       Место короля пустовало. Эйгон даже не соизволил явиться. Эймонд глубоко вздохнул и начал рассказ. Он говорил ровно, старательно избегая описания своих чувств, но, не упуская ни одной детали. О наглости Люцериса в Штормовом Пределе, о своей попытке его припугнуть, о том, как Вхагар, не слушаясь команд, ринулась в атаку. Когда он дошел до описания тела, голос его дрогнул лишь раз, но Отто и Алисента переглянулись, заметив это. — Ты осознаешь, что своим поступком ты не просто спровоцировал, ты развязал войну? — Отто устало потер переносицу, стараясь не смотреть на внука, чтобы не выдать своего гнева. — Она и так была неизбежна, — парировал Эймонд, подходя к столу и беря в руки злополучное письмо. Он снова вгляделся в неровные строчки. — Что будем с ним делать? — Может, стоит отправить его на Драконий Камень? — неуверенно предложила Алисента. — Как доказательство? Или как предупреждение? — Нет, — резко перебил её Отто. Он почесал свою седую бороду, в глазах его мелькнула холодная расчетливость. — Лучше сжечь его. Прямо сейчас. — Он выхватил пергамент из рук Эймонда и бросил его в пляшущее пламя камина. Бумага вспыхнула, скрутилась и через секунду превратилась в горстку черного пепла. — Нужно выиграть время. Любой ценой оттянуть момент, когда Рейнира узнает о смерти сына. Каждый лишний день, каждая лишняя неделя сейчас на вес золота. Мы должны укрепить союзы, собрать войска. Пока она оплакивает его, мы будем готовиться к войне, которую он, — Отто бросил уничтожающий взгляд на Эймонда, — сделал неизбежной.