Лорд приливов

      Море приняло его не как жертву, а как сына, который наконец-то вернулся домой. Холодная, солёная бездна сомкнулась над головой, и Люцерис погружался в неё, чувствуя, как последние искры жизни гаснут одна за другой. Тяжесть воды давила на грудь, но лёгкие уже не требовали воздуха. Он тонул, глядя вверх, туда, где сквозь толщу воды пробивался мутный, умирающий свет, и этот свет становился всё дальше, всё недоступнее, словно сама жизнь отворачивалась от него.       Рядом, вращаясь в медленном, завораживающем танце, падали останки Арракса. Его дракон, его вторая душа, его единственный друг, который никогда не предавал и не осуждал. Люцерис видел оторванное крыло, всё ещё подрагивающее в потоках воды, словно пытающееся поймать несуществующий ветер. Видел обломки хвоста, видел разорванное тело того, кто был его частью с самого детства, с того самого дня, когда мать положила драконье яйцо в его колыбель. Того, кто доверял ему безоговорочно. Того, кого он не смог защитить. «Прости», — хотел прошептать он, но изо рта вырвались лишь пузырьки воздуха, серебряными слезами устремившиеся к поверхности.       Он протянул руку, пытаясь в последний раз коснуться головы Арракса, которую всё ещё прижимал к груди, но пальцы прошли сквозь чешую, сквозь плоть, сквозь то, что уже переставало быть материальным. Сознание угасало. Последняя мысль была о матери, о том, как она будет плакать, когда узнает, как будет винить себя, как её сердце разорвётся от горя. О Джекейрисе, который отправил его в Штормовой Предел, считая это безопасным поручением, и который никогда себе этого не простит. О Джоффри, который будет ждать старшего брата и так не дождётся. А потом — об Эймонде.       Мысль о дяде пришла незваной, острая, словно осколок стекла под рёбрами. Он ненавидел его. Ненавидел так сильно, что эта ненависть годами жгла его изнутри, не давая дышать. Но под ненавистью, глубоко на дне, куда Люцерис никогда не осмеливался заглядывать, жило что-то ещё — то, что родилось задолго до Дрифтмарка, до ножа, до потерянного глаза. Воспоминание о долгих, странных взглядах, которые Эймонд бросал на него через стол во время пиров. О том, как однажды, много лет назад, они случайно столкнулись в библиотеке Красного Замка ещё детьми, до всякой вражды, и как долго молчали, глядя друг на друга, прежде чем разойтись. О том, что Люцерис никогда никому не рассказывал. Он так и не разобрался в этих чувствах. Запретил себе о них думать. Похоронил под толщей обид, гнева и страха, завалил сверху могильной плитой ненависти, убедил себя, что ничего не было.       Ему было больно. От того, что последним, кого он видел перед смертью, был Эймонд. От того, что дядя смотрел на него с ужасом, но не с тем ужасом, с каким смотрят на чужого. С тем ужасом, с каким смотрят на того, кого только что потерял навсегда. «Почему ты не остановил её?» — хотел спросить он, но было поздно. Всё это теперь не имело значения.       Тьма сомкнулась окончательно. Но на самом дне, там, где свет никогда не рождался, тьма вдруг начала меняться. Сначала Люцерису показалось, что это агония — последние галлюцинации умирающего разума. Но то, что вспыхнуло в глубине, не было ни сном, ни бредом.       Из самой глубокой бездны Закатного моря, из тех мест, куда не проникал даже взгляд Семерых, из разломов земной коры, где спали силы древнее самой Валирии, поднималось сияние.  Оно пронзало толщу воды, окрашивая её в цвета, для которых у людей не было названий, — багряный, как кровь дракона, золотой, как расплавленное солнце Валирии, чёрный, как обсидиан, из которого были сложены стены Рога Дракона. Оно текло сквозь остовы утонувших кораблей, сквозь кости погибших моряков, сквозь песок и камень, и устремлялось вверх.       Люцерис не мог пошевелиться, не мог закричать, не мог даже моргнуть. Сияние окутало его, проникло внутрь — в каждую клетку, в каждую пору, в каждую ещё не зажившую рану. И впервые с того момента, как когти Вхагар впились в плоть Арракса, боль исчезла. Не притупилась, не ушла на задний план — исчезла полностью, вытесненная чем-то иным. Теплом, которое не обжигало, но наполняло. Оно текло по венам вместо крови, заполняло пустоту там, где только что зияла чудовищная рана, собирало воедино то, что было уничтожено.       И вместе с этим теплом пришли голоса. Они звучали прямо в голове, в самой глубине сознания, на языке, которого Люцерис никогда не учил, но который вдруг понял до последнего слова, до последней интонации. Это был валирийский, но не тот, на котором говорили их мейстеры, современный, обедневший, утративший половину смыслов. Это был Высокий Валирийский, язык богов и предков, на котором говорили до Рока, до Гибели, до того, как гордыня обратила в пепел величайшую империю из когда-либо существовавших. «Ēdrūs, ñuhon qrinuntys. Jēdo ēlī ēva.       Первый голос был подобен удару погребального колокола — глубокий, вибрирующий, пронизывающий до костей. В нём не было угрозы, но не было и утешения  только неотвратимость, только закон, который нельзя обойти. Балерион. Бог смерти и загробной жизни, повелитель подземного мира, тот, кто встречает каждую душу на пороге вечности. Люцерис узнал его не разумом, а нутром, той частью себя, что уже перешагнула грань и заглянула за неё.       Второй голос был иным. Он ревел, как драконье пламя, вырывающееся из недр Четырнадцати Огней, яростный и незнающий пощады. «Iksā ñuha dārilaros, se ñuha ānogar māzigon kesīr. Ao sagon daor morghūlilare.»       Арракс. Бог огня, закона и справедливости, отец валирийского народа, тот, кто, согласно древним легендам, создал первых людей, влив в них кровь дракона. Его присутствие было подобно удару молота по наковальне тяжёлое, неумолимое, но странно успокаивающее. Словно сам порядок мироздания встал на защиту Люцериса.       Третий голос рассёк воду, как клинок рассекает плоть. Он был резким, властным, полным такого неукротимого напора, что Люцерис почувствовал, как его собственная воля — та, что ещё теплилась, начинает крепнуть, закаляться, превращаться в сталь. «Se ōños iksis daor morghon. Se ōños iksis ēva mōris. Ao ūndegon iā qrinuntys, yn ao kostagon māzigon arlī se sikagon se mīsagon bona qringaomagon ao jikagon naejot.»       Караксес. Бог завоеваний, побед и достижений, воплощение мужества и амбиций. Тот, кому молились валирийские полководцы перед битвой, тот, кто вёл легионы драконьих всадников к победе. Его присутствие было подобно боевому горну, зовущему в атаку, и Люцерис почувствовал, как его мёртвое сердце, которое уже перестало биться, вдруг содрогнулось и ударило вновь.       Четвёртый голос был тише остальных, но именно он проник глубже всех. Он звучал, как шёпот ветра в заброшенном храме, как скрип страниц древней книги, как плеск воды в колодце, на дне которого спит истина. «Iksan ūndegon se mōrī se se jēdro. Iksan ūndegon se vēttan. Ao ōdrikagon sīr, ñuhon gevie qrinuntys, se aōha morghon iksis qrinuntys se tolie. Iā mōrī, se zaldrīzoti ōdrikagon. Se mōrī, se ānogar hen uēpa Valyrio ōdrikagon. Ao sagon se tīne, se prūmia iksis se morghe.»       Тессарион. Богиня предвидения, снов и пророчеств, та, что делится видениями будущего лишь с теми, кого сочтёт достойными.       Люцерис хотел закричать. Хотел спросить, что это значит, почему они говорят с ним, почему именно он, но его губы всё ещё не слушались. «Iksā se tīne hen se mōrī, se mōrī iksis se tīne hen se vēttan.»       Они говорили хором, и от этого хора звенело в ушах. Вода вокруг Люцериса вибрировала, наполняясь их голосами, и каждый звук отдавался в его костях. «Aōha morghon kessa ōdrikagon se ñāqa perzys, se perzys kessa māzigon arlī naejot se tīkuni hen se jēdro. Se perzys hen Valyrio, se ōños hen se zaldrīzoti, se ānogar hen uēpa lentor — mirre kessa qringaomagon. Lēkia naejot lēkia, zaldrīzes naejot zaldrīzes, se ānogar hen se zaldrīzoti kessa sēnagon naejot se morghon.»       Голос Балериона, самый глубокий выделился из хора, и в нём звучала такая древняя и бесконечная скорбь. «Se perzys hen Valyrio, se ōños hen se zaldrīzoti, se ānogar hen uēpa lentor — mirre kessa qringaomagon. Perzys hen perzys, ānogar hen ānogar, zaldrīzes hen zaldrīzes. Mōrī se morghon, se morghon se mōrī.»       Тессарион продолжила, и её голос тихий, печальный, полный слёз, которых боги не могли пролить, проник в самую душу Люцериса. «Iksan ūndegon se mōrī se se jēdro, ñuhon gevie qrinuntys. Iksan ūndegon se vēttan. Se zaldrīzoti ōdrikagon, se ānogar hen uēpa Valyrio ōdrikagon, se lentor hen se zaldrīzoti kessa sagon ēva mōris. Iksan ūndegon, se iksan qringaomagon. Yn... daor mirre iksis mōris. Daor mirre iksis ōdrikagon. Ao sagon se tīne, yn ao kostagon sagon se arlī.»       Караксес, чей голос был подобен боевому горну, ворвался в хор с яростной, неукротимой силой. «Se ōños hen se zaldrīzoti daorun jikagon naejot sagon ēva mōris. Ao, ñuhon qrinuntys, kostagon sikagon se mīsagon bona qringaomagon ao jikagon naejot. Ao sagon se ānogar hen se zaldrīzoti, se se ānogar hen se zaldrīzoti daorun ōdrikagon.»       И снова все четыре голоса слились в один, сотрясая толщу воды. «Ēdrūs, ñuhon qrinuntys. ēdo ēlī ēva. Se ōños hen se zaldrīzoti daorun jikagon naejot sagon ēva mōris. Se perzys hen se zaldrīzoti daorun ōdrikagon. Mōrī se morghon, se morghon se mōrī. Yn daor mirre. Ao kostagon sagon se arlī. Ao kostagon sagon se perzys. Sagon se perzys, ñuhon qrinuntys. Sagon se perzys.»        Люцерис смотрел, как Арракс — его Арракс, живой, целый, сильный подплывает к нему, тычется мордой в грудь, и его сердце, новое сердце, бьющееся в такт с сердцем дракона, наполнилось таким острым, таким пронзительным счастьем, что он едва не захлебнулся им. Он поднял руку и понял, что может двигаться. Пальцы коснулись тёплой чешуи, обвили шею дракона, и он прижался лицом к живому, дышащему, родному телу. «Kirimvose»— прошептал он в пустоту, не зная, слышат ли его боги.       Ответом ему была тишина. Вода вокруг него вдруг перестала быть просто водой. Она стала продолжением его самого. Он чувствовал каждое течение, каждый водоворот, каждую рыбу, проплывающую где-то вдали. Чувствовал, как далеко на севере холодное течение сталкивается с тёплым, как на западе собирается шторм, как на востоке прилив мягко лижет скалы Драконьего Камня. Море говорило с ним.       Они рванули вверх с яростной, почти отчаянной силой. Арракс работал крыльями так, словно хотел наверстать каждое мгновение, проведённое во тьме, словно каждая секунда под водой была для него личным оскорблением. Люцерис прижимался к его спине, чувствуя, как вода стремительно светлеет, как чудовищное давление отступает, как лёгкие начинают гореть, но не от боли, а от неутолимой жажды воздуха.       Они пробили поверхность, и шторм ударил им в лицо. Ветер рвал волосы. Дождь хлестал по лицу. Молнии раздирали небо на куски. Но Люцерису всё это казалось гимном жизни, который он никогда больше не надеялся услышать. Он жадно, судорожно вдохнул, и воздух — солёный, влажный, пропитанный грозой показался ему слаще самого изысканного вина. Пляж, где он умирал, был пуст. Эймонд улетел. Лишь размытое дождём тёмное пятно на песке напоминало о том, что здесь произошло.       Арракс под ним был уже не тем маленьким драконом, которого разорвала Вхагар. Он вырос.Люцерис посмотрел на свои руки. Целые. Ощупал живот, бока, ноги. Ноги. У него снова были ноги. Он коснулся лица мокрого, холодного, но живого.       Затем он посмотрел на своё отражение в янтарном глазу Арракса. Волосы, прежде чёрные, как смоль, теперь отливали серебром и золотом истинные цвета Таргариенов, цвета древней Валирии, которые он никогда не надеялся носить. Глаза сияли фиалковым, как у матери, как у всех истинных драконьих владык. Он видел мир так чётко, так ярко, словно раньше смотрел на него сквозь грязное стекло. Каждая капля дождя, каждое пёрышко чайки вдалеке, каждая чешуйка на шкуре Арракса всё это было резким, осязаемым, невероятным. Он был жив. — Ну что ж, — произнёс он вслух, и его собственный голос показался ему чужим. — Тессарион сказала, что смерть драконов грядёт. Но, кажется, она забыла упомянуть одну маленькую деталь.       Он погладил Арракса по шее, и дракон отозвался низким, вибрирующим рыком. — Смерть драконов грядёт, — повторил Люцерис, и на его губах появилась холодная расчётливая улыбка. — Но не наших драконов.       Он посмотрел туда, где за пеленой дождя угадывались очертания далёкого берега. Королевская Гавань. Там сейчас Эймонд. Там его мать, Алисента, которая наверняка уже знает.Там Эйгон, который, скорее всего, празднует. Там весь двор, который завтра проснётся с новостью о его смерти. На мгновение, одно короткое, безумное мгновение, Люцерис подумал о том, чтобы полететь туда. Прямо сейчас. Посмотреть в глаза Эймонду и увидеть, как его единственный глаз расширится от ужаса. Он почти решился. Арракс, почувствовав его порыв, уже развернулся в сторону Королевской Гавани, и его крылья напряглись, готовые к броску. Но Люцерис остановил его. Нет. Не сейчас.

***

             Драконий Камень возник из темноты, как зуб дракона, вгрызающийся в небо. Люцерис смотрел на знакомые очертания замка, где прошло его детство, и чувствовал странную, щемящую отстранённость. Он помнил каждый камень, каждую башню, каждый тёмный коридор. Помнил, как они с Джейсом прятались от уроков в старых погребах, как мать улыбалась им, сидя у камина, как Джоффри делал свои первые шаги в этом самом дворе. Помнил, как пахнет море по утрам и как ветер воет в башнях во время шторма точно такого же, как сейчас.       Но теперь эти воспоминания казались картинками из чужой жизни. Тёплыми, родными, но бесконечно далёкими. Словно между ним и тем мальчиком, которым он был, пролегла пропасть глубиной в само Закатное море. Он больше не был тем мальчиком. Тот мальчик умер на песке, прижимая к груди голову своего дракона. А то, что вернулось из глубин, было чем-то иным. Чем-то, что ещё предстояло понять.       Арракс пошёл на снижение, и Люцерис заметил суету во внутреннем дворе. Стража бегала вдоль стен, кто-то указывал в небо, кто-то кричал, но слова тонули в вое ветра. Их было много — больше, чем обычно. Должно быть, весть из Штормового Предела уже достигла замка, и гарнизон привели в боевую готовность. Бедные глупцы. Они ждали врага, а получили воскресшего принца.       Дракон коснулся каменной кладки двора, и когти Арракса высекли сноп искр, оставив глубокие борозды в древнем камне. Стражники отшатнулись. Кто-то выхватил меч — Люцерис услышал знакомый свист стали, покидающей ножны, — но клинок тут же замер в воздухе, завис, не опускаясь и не поднимаясь. Тишина, наступившая после грохота приземления, была оглушительной. Даже ветер, казалось, стих на мгновение, заинтересовавшись происходящим. — Принц Люцерис?       Голос капитана стражи сорвался на полуслове. Пожилой мужчина, служивший на Драконьем Камне ещё со времён Старого Короля, смотрел на всадника, и в его глазах читался суеверный ужас, смешанный с недоверием. Он переводил взгляд с серебристо-золотых волос юноши на его фиалковые глаза, на выросшего, изменившегося дракона, и губы его беззвучно шевелились, словно он читал молитву. Семеро, а может быть, какие-то другие боги, более древние, в которых он и сам не верил до этого дня. — Ваше Высочество... — Он запнулся, облизал пересохшие губы. — Мы получили вести из Штормового Предела. Лорд Боррос прислал ворона. Он сказал, что... — Я знаю, что он сказал.       Люцерис спрыгнул со спины Арракса. Его ноги — новые, целые, сильные — твёрдо встали на камень, и он на мгновение замер, привыкая к ощущению твёрдой земли под ногами. Это было странно. Он почти забыл, каково это стоять. Каково это чувствовать вес собственного тела. Каково это быть живым.       Он медленно оглядел двор. Факелы на стенах, бросающие дрожащие тени на мокрый камень. Каменные драконы, вцепившиеся когтями в зубцы стен, безмолвные стражи, видевшие сотни таких штормов. Чайки, мечущиеся в небе и кричащие так, словно само небо разверзлось над ними. Обычный вечер на Драконьем Камне. Всё было на своих местах. И только он сам был уже не на своём. — Как видите, лорд Боррос ошибся, — произнёс он, и его голос прозвучал спокойно, почти равнодушно. — Доложите моей матери, что я вернулся.       Капитан переглянулся со своими людьми. Его рука всё ещё лежала на рукояти меча, хотя он, кажется, уже сам забыл, зачем выхватил его. Один из стражников — совсем молодой парень, может быть, на пару лет старше самого Люцериса, — сорвался с места и побежал к дверям замка.       Но докладывать не пришлось.       Люцерис услышал быстрые и спотыкающиеся шаги. Он поднял голову, и мир на мгновение замер.       Двери замка распахнулись, и из темноты коридора выбежала Рейнира. Она бежала через двор, прижимая руки к огромному животу, и её плащ чёрный, с красным трёхглавым драконом на спине развевался на ветру. Волосы, серебристые, как лунный свет, растрепались и падали на лицо, мокрое то ли от дождя, то ли от слёз. Она спотыкалась о камни мостовой тех самых камней, на которых он учился ходить, но не замедлялась ни на мгновение. Она не видела ничего, кроме него.       Но первой к Люцерису приблизилась не она. Из дверей замка вслед за ней вышел Деймон. Одним движением он преградил путь Рейнире, заслонив её своим телом, и выставил меч вперёд. Его рука была тверда, но Люцерис видел с этой новой, пугающей ясностью, подаренной богами, как вена на его виске. Как напряжены мышцы шеи. Как в его фиалковых глазах, таких же, как у него самого теперь, борется ярость с чем-то ещё. С недоверием? С надеждой? С древним, суеверным страхом перед тем, чего он не понимает?       Деймон Таргариен, Порочный Принц, воин, убивший столько врагов, что их костями можно было вымостить дорогу до Королевской Гавани, смотрел на своего пасынка — и не узнавал его.       И в этом взгляде Люцерис прочитал всё. Деймон не знал, кто перед ним. Возвращенец, чудом выживший племянник или враг, принявший его облик. Самозванец. Ловушка. Он был готов убить немедленно, без колебаний, без вопросов, если этот сереброволосый юноша сделает хоть одно неверное движение в сторону его жены.       Люцерис не шелохнулся. Он стоял неподвижно, глядя на мать и отчима, и молчал. Его лицо было спокойным почти пугающе спокойным для того, кто несколько часов назад лежал на песке с разорванным телом. Но внутри у него всё дрожало. — Матушка, — тихо произнёс он.       Рейнира замерла за спиной Деймона. Её глаза такие же фиалковые, как у него теперь, расширились. Она вглядывалась в его лицо, в его изменившиеся черты, в его серебристо-золотые волосы, в его фиалковые глаза. Она видела, что он изменился. Видела, что он уже не тот мальчик, который улетел в Штормовой Предел несколько часов назад. — Деймон, — выдохнула она, кладя руку на плечо мужа. — Опусти меч. Это он. Я знаю, что это он.       Деймон не опустил меч. Он продолжал смотреть на Люцериса долгим, изучающим взглядом, который проникал под кожу и добирался до самых костей. Он всегда был подозрителен. Всегда искал подвох, предательство, скрытую угрозу. Жизнь научила его не доверять никому даже тем, кто возвращается из мёртвых. Особенно тем, кто возвращается из мёртвых. — Как ты выжил? — спросил он, и его голос был холоден и требователен. Тёмная Сестра в его руке не дрожала. — Лорд Боррос написал, что Вхагар разорвала твоего дракона на куски. Что ты упал в море. Что никто не мог выжить. Как ты стоишь здесь?       Люцерис встретил его взгляд. Прямой. Твёрдый. Без страха. — Мне повезло, — сказал он просто. — Арракс... выжил. Мы оба выжили. Шторм выбросил нас на скалы к югу отсюда. Мы долго летели. Я не знаю, как это объяснить, но мы живы. Он лгал. Лгал спокойно, ровно, глядя прямо в глаза самому опасному человеку в Семи Королевствах. — Деймон! — голос Рейниры стал твёрже. Она больше не просила, она приказывала. — Опусти меч. Это мой сын. Я знаю это. Мать всегда знает.             На несколько долгих мгновений во дворе повисла тишина. Ветер выл, дождь хлестал по камням, факелы трещали и бросали дрожащие тени на лица троих людей, застывших друг напротив друга. А где-то на краю сознания Люцериса всё ещё звучало эхо голоса богов, пророчество Тессарион, шёпот моря. Но он молчал.       Наконец Деймон медленно опустил меч. Он не поверил. Но он решил пока не настаивать. Рейнира, не дожидаясь больше ни секунды, обошла мужа и бросилась к сыну. Она прижала его к себе так крепко, словно боялась, что он снова исчезнет, растворится в воздухе, окажется лишь видением, посланным богами, чтобы помучить её. Её руки дрожали. Плечи тряслись от беззвучных рыданий. Она зарылась лицом в его волосы и замерла. А потом отстранилась резко, словно обжегшись. — Ты холодный, — выдохнула она, вглядываясь в его лицо. Её руки всё ещё лежали на его плечах, но она чувствовала, как холод проникает сквозь ткань его одежды, сквозь её ладони, сквозь кожу — до самых костей. — Люк, ты ледяной. Что случилось? Что с твоими волосами? Твоими глазами?             В её голосе звучало столько боли, столько страха, столько отчаянной, всепоглощающей материнской любви, что у Люцериса перехватило дыхание. Он смотрел на неё и видел каждую морщинку у глаз, каждую слезинку, дрожащую на ресницах, каждую капельку дождя на её щеках.       Видел, как побелели костяшки её пальцев, вцепившихся в его плечи. Раньше он не замечал таких деталей. Теперь они били в глаза, как молнии.       И он не мог сказать ей правду. Не мог рассказать о богах, о пророчестве, о смерти драконов. Не сейчас. Она носила ребёнка. Она только что думала, что потеряла сына. Правда могла сломать её. Правда могла навредить тому, кого она носила под сердцем. А он не мог допустить, чтобы из-за него мать потеряла ещё одного ребёнка. — Я не знаю, матушка, — сказал он, и это была вторая ложь за этот вечер. Его голос дрогнул — почти незаметно, но Рейнира, кажется, не заметила. — Я упал в воду. Было темно. Холодно. Я думал, что умру. А потом... шторм выбросил нас на скалы. Я не знаю, почему изменились мои волосы. Я не знаю, почему изменились мои глаза. Возможно, это от холода. Возможно, от страха. Я не знаю.       Рейнира смотрела на него — долго, пристально, изучающе. Она не поверила до конца. Люцерис видел это по её глазам — по тому, как она хмурилась, как её губы беззвучно шевелились, словно она хотела спросить что-то ещё. Мать всегда знает. Но она также знала, когда не стоит давить. — Ты жив, — прошептала она, наконец, и её голос сорвался. — Это всё, что имеет значение. Ты жив. Ты здесь. Ты со мной.       Она снова прижала его к себе крепко, отчаянно, словно пытаясь согреть его своим теплом. Люцерис закрыл глаза и позволил себе на мгновение расслабиться. Позволил себе снова быть просто сыном. Просто мальчиком, которого обнимает мать. Просто ребёнком, который вернулся домой. — Ты весь дрожишь, — прошептала Рейнира ему в волосы. — Ты замёрз. Ты голоден. Позвать мейстера! Немедленно! Из-за спины Рейниры вынырнул Джоффри. Должно быть, он выбежал вслед за матерью, но замер у дверей, испуганный напряжённой сценой во дворе. — Люк? — пискнул он, делая робкий шаг вперёд. — Твои волосы... они красивые. Как у мамы. Ты теперь похож на настоящего Таргариена.       Люцерис посмотрел на младшего брата, и впервые за всё время после возвращения на его губах появилась настоящая, тёплая улыбка не та, холодная, которой он пугал сам себя, а прежняя, мальчишеская, полная нежности. — Иди сюда, маленький дракон, — сказал он мягко.       Джоффри не колебался ни секунды. Он бросился к брату и обхватил его руками так крепко, как только мог. Люцерис присел на корточки — движение вышло плавным, слишком плавным для обычного человека, — и обнял его в ответ. Джоффри вздрогнул от холода, но не отстранился. Наоборот, прижался крепче, словно пытаясь согреть его своим детским теплом. — Ты замёрз, — прошептал мальчик. — Немного, — согласился Люцерис. — Но я отогреюсь. Обещаю.       Он поднял голову и встретился взглядом с Деймоном. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читался вопрос. Тот самый, который он не решался задать вслух при жене. Что ты такое? Что с тобой случилось на самом деле? Люцерис едва заметно покачал головой. Не сейчас. Не при ней. Деймон медленно кивнул — почти незаметно, одними глазами. Он всегда умел ждать. — Надо зайти в замок, — сказал он вслух, убирая, наконец меч в ножны. Его голос звучал ровно, но Люцерис слышал в нём скрытое напряжение. — Рейнира, тебе нельзя стоять на ветру. Ты должна думать о ребёнке. Люцерису нужно согреться и поесть. А завтра... — он сделал паузу, и его взгляд снова встретился со взглядом пасынка, — завтра у нас будет время для более подробного разговора.       Рейнира, всё ещё не веря до конца своему счастью, взяла Люцериса за руку. Она снова вздрогнула от холода его пальцев, но не отпустила. Наоборот, сжала крепче, словно пыталась передать ему часть своего тепла, часть своей жизни, часть своей любви. — Пойдём, — сказала она, и её голос дрожал от слёз и радости одновременно. — Пойдём домой.